– Слушай! Разреши ее выпустить!
Я:
– Кого?
– Твою мать!
Я:
(молчу).
Потом чувствую, что мне до боли хочется смеяться. Я не выдерживаю и хохочу на все комнаты.
Андрюша сурово смотрит на меня. Его решительно нельзя узнать.
– Слушай. Зачем эта мелодрама?
На этот раз мой наивный Андрюша хотел быть проницательным. Но он ошибся.
Я (грубо):
– Проваливай!
Андрюша и на этот раз побледнел.
Ах, этот наивный коммунар абсолютно ничего не понимает. Он совершенно не знает, зачем эта бессмысленная звериная жестокость. Он ничего не видит за моим холодным деревянным лицом.
Я:
– Звони в телефон! Узнай, где враг!
Андрюша:
– Слушай!..
Я:
– Звони в телефон! Узнай, где враг!
В этот момент над дворцом с шипением пронесся снаряд и разорвался неподалеку. Зазвенели окна, и эхо двинулось по гулким, пустым княжеским комнатам.
В трубку передают: версальцы наседают, уже близко: в трех верстах. Казачьи разъезды показались возле станции: инсургенты отступают. Кричит далекий вокзальный рожок.
…Андрюша выскочил. За ним я.
…Курились дали. Снова вспыхивали дымки на горизонте. Над городом тучей стояла пыль. Солнце-медь, и неба не видно. Только горняя мутная пыль мчалась над далеким небосклоном. Вздымались с дороги фантастические метели, бежали в высоту, разрезали просторы, перелетали жилища и снова мчались и мчались. Стояло, как зачарованное, предгрозье.
…А здесь бухали пушки. Летели кавалеристы. Отходили на север тачанки, обозы.
…Я забыл обо всем. Я ничего не слышал – и сам не помню, как попал в подвал.
Со звоном разорвалась близ меня шрапнель, и на улице стало пусто. Я подошел к двери и только хотел было глянуть в небольшое оконце, где сидела моя мать, как кто-то взял меня за руку. Я обернулся —
– дегенерат.
– Вот так стража! Все поудирали!.. хи… хи…
Я:
– Вы?
Он:
– Я? О, я! – и постучал пальцем по двери.
Да, это был верный пес революции. Он будет стоять на часах и не под таким огнем! Помню, я подумал тогда:
– «это сторож моей души» – и без мысли побрел на городские пустыри.
* * *
…А к вечеру южная часть околицы была захвачена. Вынуждены идти на север, оставлять город. Однако инсургентам отдан приказ задержаться до ночи, и они стойко умирали на валах, на подступах, на развилках дорог и в молчаливых закоулках подворотен.
…Но что же я?
…Шла спешная эвакуация, шла четкая
перестрелка, и я окончательно сбивался
с ног!
Жгли документы. Отправляли партии заложников. Брали остатки контрибуций…
…Я окончательно сбивался с ног!
…Но вдруг всплывало лицо моей матери, и я снова слышал горестный и упрямый голос.
Я откидывал волосы и широко раскрытыми глазами смотрел на городскую башню. И снова вечерело, и снова на юге горели жилища.