…Черный трибунал коммуны готовится к бегству. Грузят подводы, бредут обозы, спешат толпы на север. Только наш одинокий панцерник замирает в глубине бора и задерживает с правого фланга вражеские полки.
…Андрюша куда-то исчез. Доктор Табагат спокойно сидит на диване и пьет вино. Он молча следит за моими приказами и изредка иронически посматривает на портрет князя. Но этот взгляд я ощущаю на себе, и он меня раздражает и беспокоит.
…Солнце зашло. Умирает вечер. Наступает ночь. На валах идут перебежки, и однообразно отстукивает пулемет. Пустынные княжеские комнаты замерли в ожидании.
Я смотрю на доктора и не могу вынести этот взгляд на древний портрет.
Я резко говорю:
– Доктор Табагат! Через час я должен ликвидировать последнюю партию осужденных. Я должен принять отряд.
Тогда он иронически и равнодушно:
– Ну и что же? Хорошо!
Я волнуюсь, однако доктор ехидно смотрит на меня и усмехается. О, он, безусловно, понимает, в чем дело! Ведь в этой же партии осужденных моя мать.
Я:
– Пожалуйста, прошу вас покинуть помещение!
Доктор:
– Ну и что же? Хорошо!
Тогда я не выдерживаю и прихожу в ярость.
– Доктор Табагат! Последний раз предупреждаю: не шутите со мной!
Но голос мой срывается, и у меня булькает в горле. Я порываюсь схватить маузер и тут же покончить с доктором, но вдруг ощущаю себя ничтожеством и чувствую, как меня покидают остатки воли. Я сажусь на диван и жалобно, как побитый обессилевший пес, смотрю на Табагата.
…Но минуты идут. Надо отправляться.
Я снова беру себя в руки и в последний раз смотрю на надменный портрет княгини.
Тьма.
… – Конвой!
Часовой вошел и доложил:
– Партию вывели. Расстрел назначен за городом: начало бора.
…Из-за дальних отрогов всплывал месяц. Потом плыл тихими голубыми потоками, бросая лимонные брызги. В полночь пронзил зенит и остановился над бездной.
…В городе стояла энергичная перестрелка.
…Мы шли по северной дороге.
Я никогда не забуду этой молчаливой процессии – темной толпы на расстрел.
Сзади скрипели тачанки.
Авангардом – конвойные коммунары, дальше – толпа монашек; в арьергарде – я, еще конвойные коммунары и доктор Табагат.
…Но мы столкнулись с настоящими версальцами, за всю дорогу ни одна монашка не произнесла ни единого слова. Это были истинные фанатички.
Я шел по дороге, как тогда – в никуда, а сбоку от меня брели сторожа моей души: доктор и дегенерат. Я смотрел в толпу, но ничего там не видел.
Зато я чувствовал:
– там шла моя мать со склоненной головой. Я чувствовал: пахнет мятой. Я гладил ее родную голову с налетом серебристой седины.
Но вдруг передо мной вырастала заторная даль. Тогда мне снова до боли хотелось упасть на колени и молитвенно смотреть на лохматый силуэт черного трибунала коммуны.