Пора бояться чего бы то ни было, прошла.
Настала пора делать окончательный выбор.
Крамарчук взял новый лист, озаглавил его «Опасные просчеты и ошибки внешней и внутренней политики и внутреннего устройства СССР, приведшие к развалу страны и фактической победе капиталистического строя», и принялся писать…
Москва, Кремль, 25 июля 1940 года
Сталин стоял у окна и мучительно раздумывал, устало глядя в темноту безлунной июльской ночи. Где-то там за мощными кремлевскими стенами жила своей жизнью столица величайшего в мире государства; страны, во многом созданной, благодаря его стараниям и жесткой, а порой, и жестокой воле. Но не это занимало сейчас мысли Вождя. Слишком многое свалилось на него за последние восемь дней; слишком много он узнал нового. Он давно привык оперировать огромными объемами недоступной простым смертным информации, но эта информация оказалась какой-то слишком уж сложной и, чего греха таить, страшной. Конечно, с одной стороны, никакой вершитель человеческих судеб не откажется от полученного авансом знания о будущем, но вот с другой… не так все просто. Слишком многое придется теперь менять; многое — и вовсе начинать заново, а времени остается совсем мало. Всего год до начала войны, и тринадцать лет — до его собственной…
Иосиф Виссарионович раздраженно задернул штору и отошел от окна. Разнылся, понимаешь, как гимназистка! А еще коммунист! Если уж на то пошло, тринадцать лет — совсем немалый срок, и когда ЭТО свершится, ему будет уже семьдесят шесть. Да и свершится ли, ведь совсем недавно он сам заставил себя поверить, что семнадцатого июля история уже изменилась, пошла по какому-то — лучшему ли, худшему? — пути. А, значит, и фатальная дата может измениться, правда, не ясно, в какую сторону…
Едва ли не впервые в жизни, ему ничего не хотелось делать — вообще ничего. Сталин взглянул, было, на привычный диван, где частенько коротал ночь, однако тут же брезгливо отбросил эту мысль. Он не вправе расслабляться тогда, когда нужно быть собранным, когда дорога чуть ли не каждая минута. Нет, речь вовсе не о том пресловутом марте — Вождь поморщился, — а совсем о другой, хоть и не менее пугающей, дате. Двадцать второго июня. Уже скоро. Как там писал тот подполковник: он, Сталин, будет настолько подавлен случившимся, что даже не выступит с обращением к народу СССР? Смелый он, это хорошо. Значит, не врет. А насчет обращения? Вот уж хрен вам, дорогие потомки, он выступит, теперь — в любом случае выступит! Но сначала сделает все от него зависящее, чтоб это обращение никогда не прозвучало в эфире, ни от него, ни от Молотова, ни от кого бы то ни было! Вообще никогда не прозвучало, да…