– А вот тут ты ошибаешься! – Тетя Глаша посмотрела на Лолу поверх очков. – Сонька влюблена была в театр по-старинному, именно в артистов, и никогда никаких романов с ними заводить не стремилась!
– Так-таки и ни с кем? А что вы вообще про нее знаете? – Лола решила отбросить всякую дипломатию и действовать напрямик, а то можно до ночи тут просидеть.
– А пожалуй, что мало я про нее знаю. – Тетя Глаша принялась прилежно вспоминать: – Казалось бы, все время она на виду была, все время в театре вертелась, когда в кассе не сидела, то по мелочи помогала всем – бутафорам, костюмерам, принести что-то, подержать, примерить… А вот поди ж ты, про нее лично никто ничего не знал. Кто она вообще такая, где живет, с кем живет, замужем или нет. Одевалась неплохо, это точно, один раз я ей платье сшила, вечернее. Материал она принесла – шелк импортный, очень дорогой, я с ним намучилась.
– Откуда у билетерши деньги на дорогой материал?
– Вот! – Тетя Глаша подняла вверх исколотый палец. – И я так ненавязчиво поинтересовалась тогда. Не то чтобы любопытно было, мое-то какое дело, а так, знаешь, на всякий случай. Материал у меня лежит, а вдруг он краденый? Тогда ведь ничего не достать было, люди устраивались как умели, или с рук покупали, или привозили моряки, кто в загранку плавал…
– И что?
– Да ничего, Сонька отговорилась тогда ерундой какой-то… Не понравилось это мне, и стала я примечать. Сестра у меня тогда в ресторане работала, в «Метрополе». Ну, забегаю я к ней как-то на кухню – к празднику колбасы копченой она мне палочку обещала. А как выходить, то перепутала я коридоры, чувствую – иду не туда, думаю, как бы в зал с колбасой не ввалиться. Ну и свернула в гардероб. А там компания одевается – все веселые, дамы визжат, мужики сильно выпивши. И денежная, видно, компания, потому что вся обслуга вокруг них так и вьется.
Я слышу – голос знакомый, хорошо сразу не выперлась, за углом притаилась. Смотрю – мать честная, Сонька Закоркина собственной персоной! Да если бы не близко столкнулись, ее и не узнать. Так-то на работу в кассу ходила она кой в чем, тогда все так одевались, темненько-скромненько, а тут гляжу – разодета в пух и прах, гардеробщик шубу ей подает каракулевую, про норку тогда, конечно, и не слыхали… А она себя строго держит, не поет, не визжит, а все жмется к мужику такому, в годах уже, но крепкий как дуб. Такой сто лет проживет, а то и больше… Как ушли они, я задержалась маленько, и слышу – гардеробщик с официантом разговаривает: это-де Фортель со своими шестерками гулял, известный вор, стало быть, из тюрьмы вышел. Гардеробщики ведь все всегда знают, они на милицию всегда работают, им иначе нельзя…