— А ежели не переправу, а место, где ему выгодно нас видеть? — с иронией спросил князь. — Может, генерал специально заманивает нас к Орше, дабы мы не мешали ему под Шкловом или Копысью?
— Но, ваше сиятельство, шляхтич Яблонский собственными глазами... — обиженно начал полковник, но Меншиков раздраженно перебил его.
— В том и беда наша, что мы покуда вынуждены верить чужим глазам и языкам. Потому и ломаем голову, кто говорит правду: шляхтич-униат или рыбак. А я хочу не гадать, а доподлинно знать, где сейчас корпус Левенгаупта и что неприятель замышляет. Слышите, доподлинно и как можно скорее.
Александр Данилович опустился на стул, зябко повел плечами.
— Посылайте кого и куда хотите, скачите хоть сами, но шведов и их переправу надобно обнаружить. А покуда велю остановить все войска и сделать большой привал.
Дверь шинка распахнулась, в ее проеме появился есаул Недоля, за ним четверо сердюков. Сразу позабыв о шведских обозниках, которым до этого прислуживал, хозяин поспешил навстречу новым гостям. Есаул уже стоял посреди избы, его хмурый взгляд был направлен в сторону шинкаря, но смотрел сквозь него. Все сердюки с мушкетами в руках остались у порога.
— Пан есаул, какая честь... Что угодно вашей ясновельможности? — низко кланяясь, заговорил хозяин.
Не удостоив его взглядом, есаул протянул руку.
— Грамоту... Мигом, — тихим, бесцветным голосом произнес он.
У шинкаря от страха отвисла челюсть и перехватило дыхание, на затылке зашевелились последние волосы. Откуда есаул знает о грамоте? Неужто схваченный казак все рассказал? Но он оказался в руках у шведов и должен был сделать признание о грамоте им. Откуда тогда о ней известно есаулу сердюков, ежели о подобного рода тайных делах стараются ставить в известность лишь самых необходимых людей, а казачий есаул для шведского полковника вряд ли является таковым. А может, есаул узнал о грамоте помимо плененного казака и полковника Розена? Недаром сердюцкие разъезды днем и ночью шныряют по всей округе, а местные жители относятся к ним куда с большим доверием и благожелательностью, чем к шведам, а недругов у Москвы на этой уже несколько столетий оспариваемой Россией и Речью Посполитой территории всегда было предостаточно.
Ответов на эти вопросы хозяин не знал, а изворотливый ум уже нашел выход из положения.
— Сейчас, ваша ясновельможность, сейчас... — плохо повинующимся языком зашептал он, пятясь от Недоли. — Для вашей милости хранил ее, только для вас.
Выбивая зубами дробь, шинкарь метнулся к печке, достал грамоту. С заискивающей улыбкой отдал Недоле.