Абсолютно голый, но так хитроумно прикрытый простыней, что она его почти не касалась, старшина Седых маялся в душной палатке.
— Братцы, — умолял он, — мне бы до ветру. Я же ходячий. Скажите, чтобы сняли этот чертов саван. Я мигом: до ближайшего куста и обратно.
Кашляюще-стонущий хохот был ответом.
— Терпи, разведка, терпи. При твоей специальности, поди, не раз приходилось вот так, особенно на ничейной, да еще зимой, — сказал пожилой артиллерист без руки.
— Не-е, — авторитетно заявил забинтованный по самые брови танкист. — Зимой они без грелки ни шагу.
— Как это — без грелки?
— А как же! Иначе нельзя. Говорят, инструкция есть: чтобы, значит, тепло из себя зря не выпускать, велено носить для нужды грелку. Сделал что надо в эту самую грелку, завинтил — и грейся на здоровье. Называется это — само…
Дальше последовало такое забористое продолжение, что вся палатка снова закашляла, застонала и заохала от смеха.
— Да ну вас, — хоть обижался, но тоже улыбался Седых. — Жеребцы перестойные…
— Это точно! — прыгая на одной ноге к выходу, подхватил сапер. — И как это ты заметил? Как догадался? Ну, голова-а! Два уха? Два. Ничего, скоро пришпилю протез, надраю ордена — и держись девчата! В Иванове и всегда-то парни в дефиците, а теперь… На, разведка, не страдай, — ловко сунул он под простыню утку. — Это только поначалу неудобно, а потом привыкнешь.
Вот так, балагуря, шутя, поддразнивая друг друга, четвертая палатка коротала длинные дни и еще более длинные, хотя по календарю и самые короткие, ночи. Громова предупредили, что там тяжелые, хоть и поправляющиеся, но тяжелые. Каково же было его удивление, когда оттуда со смехом выскочил парень на костылях с каким-то стеклянным предметом в руках, а вслед ему несся крепкий мужской хохот.
— Здравия желаю, — начал он, поднимая полог.
Смех мгновенно умолк. И вдруг в гулкой тишине раздался тонкий сип:
— К свету. Товарищ капитан, подойдите к свету.
Громов шагнул вперед.
— Если я не сплю, а вы не привидение, скажите, как меня зовут, — откуда-то из-под простыни прозвучал беспомощно-просящий голос.
Громов глянул вниз, увидел покрытое волдырями лицо и упал на колени.
— Седых! Дружище Седых! Ты что же, не узнаешь командира?
— Мой командир погиб. Пал смертью храбрых. Хоть и посмертно, но он Герой Советского Союза.
— Да жив я, жив! Уцелел каким-то чудом. Видно, за мгновение до взрыва упал на дно воронки. Взрывная волна пошла на танк, а меня засыпало. Потому и не могли найти, что воронка была под танком.
— А как же газета? Я сам читал, что посмертно.
— Ну, ошибка, Седых. Ошибка. Обещали исправить.