- Господин подполковник, мне нужна бумага от вас и транспортное средство. И сопровождающий. Лучше - два. Я поеду на Очаковскую и сам разберусь.
- Да что уж там, - рявкнул господин подполковник, и хорошо было понятно, что только присутствие женщины, похожей на галку, мешает ему высказываться от души. Галантность, доведенная до рефлекса. - Сейчас вызовем броневик, - кивок Зайцеву, - и вместе поедем. Все равно здание принимать.
- А мне показалось - хорошие стихи, - сообщил городу и миру господин жандарм. И когда успел-то...
- Куда, - поинтересовался Штолле, - катится этот мир...
***
Ульянов вспомнил - вернулся мыслями ко вчерашнему дню, когда ввечеру, за час до выхода колонны, не выдержал и, честя себя мальчишкой, сопляком и дураком, все же поднялся на холмик, кинул снежком в уже не чужое, не случайное второе слева окно. Она вышла через пару минут, в наброшенной на плечи шубке, теплая и бледная, с припухшими губами. Ульянов взглянул ей в лицо, и захотелось ему сказать, что будет у нее мальчик. Давно еще подслушал, как теща говорила жене: мол, если у женщины лицо сильно меняется, значит, беременна мальчиком - у матери, как в зеркале, все будущие сердечные привязанности сына отражаются; а Анна была сейчас совсем не такая, как утром, как накануне вечером.
Нельзя было об этом всем думать. Она - любая - была чужая. Нельзя было думать, чья. Нельзя было мечтать - сумею утешить, удержу, отогрею.
- Мы выдвигаемся, Анна Ильинична. Благословите, - просто сказал Ульянов, и она молча приподнялась на цыпочках, поцеловала его в лоб...
Константина Лихарева подполковник Ульянов обязан был расстрелять на месте. Владимира Рыжего Ульянов расстрелять не мог: не террориста, предателя, убийцу убивал бы - соперника. Две эти мысли сталкивались за лобной костью, как гигантские глыбы льда. Подполковник оглядел попутчиков, без удобства разместившихся в железной коробке. Привычки - никакой, на каждом ухабе головами и локтями углы считают. Генерал-майора Парфенова транспортировали второй машиной, зайцевской, а здесь ехали чужие друг другу и Ульянову люди: математик-посредник, часто чихающий уроженец Востока и похожий на попа доктор с окладистой бородой.
- Так что там с условиями? И при чем тут вы, вы же не жандарм? - спросил Ульянов, привычно перекрикивая рев и лязг. Восточный красавец залился примечательного оранжевого оттенка румянцем.
- Я следователь по уголовным делам... перевелся недавно. Мне приказали сфабриковать дело - я ушел. - Тут он запнулся и дернул головой, на этот раз - не от тряски или грохота. Видно, обнаружил какое-то неприятное для себя совпадение. Ульянов даже догадался, какое. Сначала дать всему вокруг дойти до края, а потом отряхнуть прах ног - и прочь из места сего... - Я занимался Рыжим по полицейской линии! - Собрался и продолжил. Не безнадежен. - И меня поставили на него же по политической. Там долго объяснять, но в два года его на улицу вышвырнули, зимой. Вы танкист - клаустрофобию знаете? Ну, вот у него. И еще холод и темнота. Я сказал - можно в карцер ненадолго, просто нервы потрепать. На грани - но в рамках. А его на всю ночь в морозильник без света, в пенал. Он там стихи читал. Хорошее попадалось.