Татьяна слушала потрясенно.
– Но откуда тебе знать? Может быть, все было бы совсем не так?
– Поверь мне, – усмехнулась Надежда, – я потому и не верю в брак, особенно в таком возрасте, что видела эту картину тысячу раз.
– Но теперь… Теперь у меня вообще ничего нет. Ни мужчины. Ни оптимизма. Ни даже этих мифических двух лет радости.
– У тебя есть стройные бедра и пухлые губы, – улыбнулась Надежда, – этого для счастья вполне достаточно, во всяком случае в Москве. Ты немного подепрессируешь, и жизнь наладится. Вот увидишь.
С Надеждой она больше не общалась. Но – вот ирония судьбы – все получилось примерно так, как она и предсказывала. Отек спал, и однажды утром Татьяна увидела в зеркале свое похорошевшее, помолодевшее лицо. Необходимость в компрессионном белье отпала, и на нее снова налезли джинсы, которые она носила в семьдесят втором. А что, винтаж сейчас в моде. Однажды вечером она пришла в «Кабаре» и увидела вокруг знакомые лица – все те, кто на протяжении последнего десятилетия притворялся ее друзьями, были ей искренне рады. Впервые за последние несколько месяцев Татьяна расслабилась, выпила шампанского, потанцевала, поцеловала какого-то типа, который прилип к ней, как мохеровый ворс к кашемировому пальто. Утром этот тип обнаружился в ее постели, и они даже вместе завтракали в «Антонио». Вечером ей кто-то позвонил с предложением смотаться на закрытую вечеринку на крыше, она согласилась – так ее жизнь снова завертелась-закрутилась, как парковая карусель после капремонта.
О Якове она старалась не вспоминать. Что ж, может быть, все и к лучшему. Может быть, треклятая Надежда права, и за несколько лет земного рая ей пришлось бы жестоко расплачиваться всю оставшуюся жизнь (а так ли много ей осталось, учитывая многолетнюю привычку к алкогольному и кокаиновому изобилию?).
Как известно, ада не существует – до тех пор, пока не узнаешь, что такое рай.
* * *
Давным-давно, в детстве, я думала, что страх – это когда обволакивающая чернота ночной комнаты душит тебя невидимыми клешнями. Я боялась темноты и умоляла родителей позволять мне включать на ночь настольную лампу. Они были против – до сих пор не могу понять, почему. Наверное, считали, что дрессировка собственными страхами закаляет характер.
Когда мне было двенадцать, я считала, что страх – это остаться единственной нецелованной среди быстро взрослеющих ровесниц-подруг.
И только много лет спустя, прогуливаясь по коридорам клиники эстетической хирургии, я вдруг впервые в жизни по-настоящему осознала суть страха. Можно сказать, я ощутила его физически.