Давно эти стены не слышали такого выступления. И дело не в словах — имперские адвокаты всегда умели красиво говорить. Людей поразило то чувство, с которым старый защитник, считавшийся послушным винтиком государственного судопроизводства, произносил их. Они не могли знать, что через несколько дней этот человек раскусит ампулу с лучшим лекарством от боли и страха. Что сейчас он защищает не только земную жизнь женщины, а еще и свою собственную душу.
Во время короткой речи Глориуса прокурор нервно ерзал на своем стуле и хмыкал. Он беспрестанно поглядывал на Петера, видимо ожидая, что судья оборвет выступление выжившего из ума защитника. Будь здесь Фрейслер, его визгливый голос уже давно потряс бы эти стены.
Когда Глориус закончил, Петер поблагодарил его, никак не прокомментировав выступление. Затем он предоставил последнее слово обвиняемой.
— Я люблю Германию и желаю всем немцам пережить ее тяжелые дни. Папа, прости меня…
— Говорите по делу! — крикнул прокурор. — Вы признаете себя виновной?
Но Эрна уже опустилась на скамью. Зал безмолвствовал. Эрвин, сидящий слева от Петера, все время крутил головой, стараясь не пропустить ни одной детали. Рейн-хард — справа, — как всегда, был спокоен и, казалось, равнодушен ко всему происходящему.
Петер захлопнул лежавшую перед ним папку, секретарь велел всем встать, и трое молодых судей, покачивая пышными рукавами алых мантий, направились к выходу. Никто в зале не сомневался в исходе их совещания.
— Вам не кажется, что нашему Глориусу пора переходить к пасторской деятельности? — сказал зашедший в совещательную комнату Бергмюллер, обращаясь прежде всего к Петеру. — Когда адвокат упоминает в своей речи имя Бога чаще, чем слово «фюрер», ему самое место на церковной кафедре, а не в имперском суде.
— Не знаю, я не слушал, — ответил Петер.
— Выпендривался перед газетчиками, только и всего, — сказал Эрвин, прихлебывая из стакана горячий чай.
— Перед газетчиками из «Фёлькишер беобахтер» и «Дер ангриф»? Не знаю, не знаю… Я буду у себя, господин Кристиан.
Бергмюллер вышел. Петер положил на середину стола наполовину исписанный бланк с большим орлом в виде печати.
— Ставьте подписи.
— Но здесь нет самого приговора! — возразил Эрвин.
— Подписывайте, а я пока обдумаю заключительную часть. Или вы жаждете открыть прения?
Он отошел к окну и отвернулся. Тихо сыпал снежок. Внизу во дворе стояла тюремная машина, рядом курила группа солдат-эсэсовцев. Он знал, что в Штадельхейме уже приготовлена гильотина, а на тюремном участке кладбища выкопана свежая могила. Тела казненных в последнее время родственникам не выдавались. Их сразу свозили на кладбище и предавали земле без креста, с одним номером на столбике.