Пропищал «Эриксон».
— Хозяйка, — сказал Джамалдин, осетин-водитель, — шоссе скользкое, подморозило ночную мокреть, приеду на десять-пятнадцать минут позже. Или гнать?
— Положись на свою осторожность, Джамалдин. Гостью везешь, — сказала Заира.
Осетин исповедовал православие, иначе бы она сказала: положись на Аллаха.
Могущественный Саид-Эмин Хабаев любил осетин. Отец этого, Джамалдина, спас ему жизнь — спрятал в семье, когда в прошлом веке, 23 февраля 1944 года, 479400 чеченцев депортировали в Казахстан. Женщин с детьми и стариков отделили, везли другими эшелонами. Стояли морозы, Хабаевы вымерли. Трехлетнего Саид-Эмина вытянул из-под мертвяков сцепщик. За такое расстреливали на месте, как за помощь при побеге.
Неведомы пути человеческие, но судьба каждого предопределена…
Прав Исса, с ней не играют. Перед смертью каяться за совершенное зло, как принято у христиан, будет поздно. Пророк Мухаммед, да благославит его Аллах и приветствует, говорил: не делал добра, не помогал людям в беде — не надейся на рай, будешь пить кипяток в аду, добро совершай, когда просят нуждающиеся…
Стареющий и бездетный Саид-Эмин нуждается в добре и любви. Могущественные чаще других лишены этого…
А что чувствует она, Заира?
Махачкалинская поэтесса Аминова в такой, наверное, пасмурный день и написала свое задушевное:
Снова море штормит.
Я слежу за прибоем.
Разбиваются волны, грозясь потопить.
Мое сердце не спит,
И за сердце другое
Шепчут губы молитву, прося защитить…
Много лет назад Заира так же молилась, но судьба не защитила «другое сердце». А тело, наверное, смыло прибоем с гальки сухумского пляжа. Жених, нанявшийся к абхазцам, воевал против «гоги». И противник-то считался ничтожным. Судьба…
В защиту Саид-Эмина Хабаева молитв не требовалось. О спасении обычно молились его враги.
Уважение, благодарность за поддержку, восхищение благородством, дружба, наверное… Что ещё она может чувствовать? Что может быть еще, если тебе, Заира, тридцать шесть и ты считаешься старой девой без детей, а это само по себе большой грех?
«Эриксон» запищал опять.
— Хозяйка, мы перед воротами, въезжаем, — сказал Джамалдин.
— К центральному входу, — приказала Заира.
Она прошла в просторные сени, выходившие на лужайку, подобрала с мраморной доски перед зеркалом шелковый черный шарф, накинула на голову, концы обернула вокруг шеи, привычно прикрыв одним лицо до глаз. Взглянула в зеркало. Огромные глазищи, высокая переносица…
Полномочный представитель президента Масхадова в Краснодаре, дальний родственник, называл её по-есенински — «моя Гайянэ».