Дело было не в мальчишке, дело было в учительнице.
Дело было не в ее одежде: с одеждой все было в порядке. Туфли на низком каблуке, колготки из дорогого магазина, строгая юбка чуть ниже колен, белая шелковая блузка, немного очень красивого жемчуга и строгий жакет. Она была в очках — очки имеют большое значение! — а волосы были зачесаны назад и надежно заколоты. Косметика очень качественная.
Дело было не в обстановке. Помещение выглядело в точности так, как должна выглядеть классная комната: ряды парт, черная доска с белым инеем полустертых надписей мелом, географические карты, в углу флаг на флагштоке. Помещение имело убогий вид тысяч и тысяч подобных классных комнат, и любой японец мужского пола с первого взгляда понял бы, куда попал.
Дело было не в освещении. В техническом плане его люди были очень подкованы. Здесь, например, в качестве небрежной демонстрации своего профессионализма осветители в точности повторили бледное марево обязательных для любой школы ламп дневного света, добавив мягкий фон, придавший всему тусклое белое сияние. По какой-то причине, по какой-то волшебной причине в этом прозрачном сосуде живая плоть приобретала буквально алхимическую осязаемость. Хотя обнажалась каждая мелочь, каждый недостаток, каждый волосок, конечный продукт никогда не казался сырым или грязным. Было в этом помещении какое-то величие, величие в классическом японском стиле (какими были и все остальные мотивы), словно его нежно нарисовал на шелковом свитке мастер в атласном кимоно, творивший в эпоху кото.
Дело было не в режиссере, старом профессионале, не в камерах, не в рабочих сцены, не в уровне опыта, — дело было не в этом. И опытный взгляд Сёгуна сразу же увидел, в чем проблема. Все дело было в актрисе.
— Сакура-сан, — мягко обратился он к ней, — я понимаю, это трудно. Но переход так важен. Ты расцвела как женщина. Твоя плоть приобрела весомость, плотность, солидность и размах. У тебя женское тело. Твои глаза наполнены мудростью, твое прекрасное лицо излучает знание, твои волосы обладают шелковистым блеском. Наши гримеры превратили твою и без того потрясающую красоту в нечто выходящее за рамки человеческого восприятия: она стала поистине мифической. Ты меня слышишь, дорогая?
— Да, оябун, — скромно подтвердила молодая красавица.
— Но по пробам я вижу, что чего-то недостает.
— Понимаю.
— Ты сдерживаешься.
— Мне так трудно.
И это действительно было трудно. Сакура-сан работала уже три года и была звездой. У нее были свои поклонники, она стала знаменитостью, ей были посвящены статьи в нескольких глянцевых журналах, она могла получить хороший столик в любом ресторане в любом японском городе. Сёгун вложил в нее большие деньги, исправил расположение зубов (у нее был большой промежуток между двумя передними зубами), показывал ее лучшим дерматологам, совершенствовал ее и без того красивые ногти у самых искусных специалистов по маникюру и педикюру, нанял тренера, развивавшего мускулатуру ее гибкого, как ива, невообразимо желанного тела.