— Здравствуйте, — подошел к нему Женька. — Скажите, пожалуйста, вы живете в этом доме?
Старик поднял на него поблекшие от времени, слезящиеся глаза. От его уха за ворот тянулся проводок слухового аппарата.
— В этом, в этом, — кивнул он.
— Разрешите присесть?
— Отчего же, пожалуйста. Не курите только, если можно.
Женька сел рядом.
— Вот, провожаю ворон в теплые края, — улыбнулся старик.
— Разве вороны улетают?
— Все улетают. Вороны — птицы неглупые, понимают.
— Но зимой ведь у нас полно ворон!
— Это северные. Для них и это — юг. А наши уже далеко. Женька посидел, решая, с чего бы начать разговор, но потом вспомнил слова, которые любили повторять Ким и Гао: «Лучший способ не намокнуть под дождем — окунуться в море».
— Я ищу тех, кто знал ученого по фамилии Натансон. Ефим Натансон, вы его не знали?
Старик как-то загадочно улыбнулся, покивал.
— Знал, — вздохнул он и продолжил свои орнитологические наблюдения.
Женьке ничего не оставалось, кроме как набраться терпения и ждать, покуда вороны улетят в теплые края. Но они не улетали, старик то ли забыл о Женьке, то ли не хотел говорить о Натансоне.
— Он умер, — сообщил Женька, чтобы как-то продвинуть беседу.
— Кто? — не понял старик.
— Натансон.
— Ну, это для меня не новость, голубчик.
— Вы были на его похоронах?
— Не был. Но проводить вышел, разумеется. Его подвезли к дому на полчаса. Поставили на табуретки вон там, у его подъезда.
— Как он выглядел в гробу?
— Так же, как все, вероятно. Впрочем, его гроб был закрыт. Он ведь размозжил себе голову из-за этой своей музыкантши.
В том, что «Натансона» хоронили в закрытом гробу, Женька уже не сомневался.
— Вы с ним общались?
— Так… Как сейчас говорят — неформально. Жили по соседству. Да и в науке изредка пересекались проблемы, хотя он трудился на ниве неурожайной и весьма странной. Потом и вовсе отошел от реальности. Считал, что новое находится за порогом невозможного, но так и не сумел преодолеть этот порог.
Женька прокручивал разные варианты, позволяющие избежать прямого вопроса о роде деятельности Натансона.
— Но вместе не работали? — спросил он.
Старик вдруг хохотнул и погрозил Женьке длинным скрюченным пальцем.
— Э-э, полноте-с, голубчик, — снова покачал он головой. — Я материалист, таким и сойду в могилу. К тому же, никогда не разделял теорию жертвенности Фимушки. Когда с вами будет говорить кто-то другой в моем обличье — это противоестественно. Я для того и рожден, чтобы управлять своими мыслями. А не для того, чтобы ими управлял кто-то, направив на меня гиперболоид вон из того окошка, — старик ткнул клюкой в сторону дома.