— Что ты делаешь здесь? Твое поведение недопустимо и для Европы, и для Стамбула, — Антонио осторожно повел плечами, расслабляя сомлевшие от напряжения мышцы.
— Ты прав… — Лали почувствовала, что из глаз собираются хлынуть слезы. Но она не могла допустить такое унижение и горделиво приподняла подбородок. — Я пришла сюда, чтобы объявить своему противнику, что отныне надену на свое сердце доспехи, которые не пробьет ни одна стрела, — выпрямившись, как струна, готовая лопнуть, она положила губку в чашу и поспешила к выходу, стремясь уйти как можно дальше от этого бессердечного мужчины.
— Останься, Лали, — услышала она за своей спиной тихий голос, ударивший ее в сердце сильнее буйного ветра. — Давай поговорим.
Глубоко вздохнув, девушка обернулась и презрительно приподняла бровь:
— О чем, Антонио Карриоццо? О твоей любви к супруге моего отца? Или о твоей ненависти к моей семье? Или, может быть, о твоей жалости ко мне? Довольно слов. У тебя жестокое сердце. И мне не о чем с тобой разговаривать.
— Не о чем? А твоя любовь, в которой ты пытаешься меня уверить? Неужели она уже исчезла? Ты променяла ее на ухаживания смазливых мальчишек, подобных Бенедетто?
— Моя любовь все еще со мной. И мне стыдно, что я не могу избавиться от этого проклятого чувства, — в глазах Лали мелькнула предательская влага, но голос не дрогнул.
— Оставь нас, Филиппо, — глухо потребовал Антонио.
Младший брат мгновенно исчез.
Сжав кулачки, девушка отважно смотрела в глаза Антонио.
— Ты где-то оставила перчатки, — сказал он, указывая взглядом на ее обнаженные ладони. — Ты подарила их кому-нибудь в знак признательности?
Она загадочно изогнула бровь.
— Опять Бенедетто?
— Рыцарей на турнире много, — ей удалось многозначительно усмехнуться.
Антонио в один миг оказался подле нее.
— А что ты преподнесешь мне перед последним сражением? — сбросив с золотых локонов чепец, он распустил ее косы и утопил в них ладони.
Напоминая себе, что сердится на него, Лали боролась с искушением подставить губы для поцелуя.
— И что же ты хочешь получить? — как можно небрежнее спросила она. — Мой скромный поясок? Шелковые чулки? Кружевные подвязки?
Антонио довольно долго смотрел ей в глаза, потом пальцы его скользнули по нежной шее, заставив замереть сердце девушки.
— Мне нужна память, — сказал он, обжигая ее страстью и нежностью.
Девушка понимала, что должна оттолкнуть его так же, как он последнее время отталкивал ее, но была не в силах пошевелиться, когда его пальцы потянули платье с ее плеч, обнажая грудь. «Разозлись! — приказывала себе дочь Бельфлера. — Он растоптал твою гордость, не позволяй ему делать с собой все, что ему захочется».