Жесткая мужская ладонь накрыла грудь Лали, заставив ее вздрогнуть и прижаться к нему.
— Ты… не должен… — слабо запротестовала она. Большим пальцем мужчина нежно провел по ее губам.
— Кому ты принадлежишь, Лали — золотой тюльпан? — задал он вопрос на турецком языке и низко склонил голову. Его губы находились в нескольких дюймах от ее рта.
«Тебе, только тебе и никому другому!» — рвался из груди крик.
— Я… — девушка судорожно вздохнула и, подняв руку, осторожно дотронулась до его покрытого синяками лица. — Возьми меня в жены.
Мужчина нежно провел губами по ее рту.
— Не могу, — прошептал он и повторил вопрос: — Кому ты принадлежишь, моя госпожа.
— Тебе, — пролепетала она, понимая, что окончательно пропала. — Я принадлежу тебе, мой возлюбленный господин.
— Тогда почему ты медлишь? Подари мне себя… — прижимая податливое тело Лали к своей обнаженной груди, Антонио впился губами в сладкий девичий ротик.
Девушка мгновенно забыла обо всем. Застонав от желания, она сомкнула руки у него на шее, позволяя ему подхватить ее в объятия. Неужели ей суждено стать счастливой? Хотя бы на короткое время. Время для нее замерло, и ничто больше не существовало в этом мире, кроме любви. Сжимая тело Лали в своих жадных объятиях, Антонио осыпал частыми поцелуями ее лицо, закрытые глаза, осушал слезы, заставлял трепетать от страсти, и она отвечала ему все более горячими поцелуями.
— Возьми меня! Подари меня мне… — взмолилась она странным, хриплым голосом.
Антонио мгновенно замер и отстранился, дрожа от желания и досады.
— Нет. Не сейчас. Пора надевать доспехи.
Девушка крепко зажмурила глаза, надеясь, что ослышалась, и с ужасом поняла, что он вновь ускользает от нее.
— Прошу тебя, не надо сражений… Отец не поскупится на мое приданое.
— Помнится, в первый день праздника ты заявила, что я слишком беден, чтобы иметь жену? Я отвечу, что согласен с обычаем османцев, когда мужчина платит за женщину, и очень редко — наоборот.
Холодный, немигающий взгляд Антонио, в котором растаяли следы недавней страсти, заставил ее покраснеть от досады. Стараясь сдержать рвущиеся гневные слова, Лали прижала руки к губам и с отчаянием уставилась в пол, покрытый пестрым ковром. А Карриоццо, словно не замечая ее смятения, заботливо натянул платье на ее дрожащие плечи, одернул сбитые юбки и прикоснулся пальцем к ее припухшим губам.
«Упрямица придумала себе сказку о великой любви и теперь не перестает мучить и себя, и меня. Ее не останавливает ни обида, ни ревность. Как же заставить ее одуматься и забыть меня?» — размышлял Антонио, ясно понимая, что прежде всего сам не может разомкнуть круг, который возник вокруг них в тот день, когда он впервые заглянул в ее вишневые глаза и услышал ее дивный голос, полный итальянской нежности и турецкой страсти.