— Комплексная проверка березкинской экспериментальной клиники. И в частности, почему там так широко применяли «Баурос» в качестве лечебного препарата, как получилось, что его продавали населению тысячами, десятками тысяч литров; почему этот напиток широко рекламировался в печати, по телевидению...
— Вот вы все время говорите: напиток, — сказал Чикуров. — Разве это не лекарство?
— Нет, — категорически заявила Марианна Потаповна. — Решения фармакологического комитета о разрешении выпуска такого лекарства не существует... Значит, это не лекарство.
— А что же? — недоумевал Игорь Андреевич.
— Может быть, «Баурос» разрешило выпускать Министерство пищевой промышленности. Как прохладительный напиток типа «Байкала»... Справьтесь там... Что же касается выезда комиссии в Березки, то мы должны были отправиться туда сегодня. Но вчера в конце рабочего дня выяснилось, что в комитете по премиям, на которую выдвинуты Ростовцев и Баулин, давно уже лежит письмо якобы от одного из претендентов, а именно — от Баулина... Выезд отложили.
— Что за письмо? — насторожился Чикуров.
— Могу дать вам ознакомиться, — сказала Суичмезова, открывая сейф и доставая конверт. — Интересно то, что Баулин послал его в день покушения. Оно датировано третьим июля. — Марианна Потаповна протянула письмо следователю и добавила: — Я прочла и подумала, что это скорее всего покушение на самого себя. Если не в физическом, то уж в моральном смысле определенно...
Послание в комитет по премиям было написано на хорошей плотной бумаге. Игорь Андреевич узнал руку Баулина — ему уже немало пришлось видеть бумаг, написанных профессором. Что бросалось в глаза — почерк. Скорее всего Баулин писал в состоянии необычном, нервном: буквы были разной величины, строчки шли вкривь и вкось... Следователь невольно вспомнил предсмертные записки самоубийц. Письмо профессора походило на них.
«Уважаемые товарищи! — читал Игорь Андреевич. — Самое дорогое, что есть в природе, в обществе — это человек. Человек! С большой буквы, как говорил Горький. Гибель хотя бы одного человека по твоей вине (три последних слова были подчеркнуты) есть и будет всегда самым страшным преступлением. Но если ты врач и заведомо, умышленно губишь больного — это преступление вдвойне. Я не хотел быть преступником, но я стал им. Меня опутали, обманули, втянули в это преступление. Приняв на себя организацию и руководство березкинской экспериментальной клиникой, я искренне жаждал помочь людям избавиться от болезней и страданий. И отдавался этому весь. Но, поддавшись однажды корыстным интересам и соблазнам, я не мог уже остановиться и причинил, пусть немногим, новые, иногда еще большие страдания. Я чувствую, я слышу их справедливые гневные проклятья и упреки. Оправдания мне нет и быть не может! То, что произошло с «Бауросом», который низкие люди использовали в подлых целях, окончательно пригвоздило меня к позорному столбу. Я самым решительным образом отказываюсь не только от выдвижения на премию, но и складываю с себя звание врача, которое опозорил. Судите меня строго, обрушьте на меня меч справедливости, но прошу об одном: не подвергайте даже малейшему сомнению нужность и полезность народной медицины, ее методов и средств. Ни в коем случае нельзя забывать вековой опыт народа, выбрасывать за борт то хорошее, что делалось и делается в нашей клинике».