Сегодня я понимаю, что я даже не знал, что буду делать сам.
Что касается автобанов истории, их не существует, пока творится история. Как тест на ДНК только после рождения ребенка может определить настоящего отца, автобаны истории определятся и установятся намного позднее. Только после того как пыль осядет, можно будет проследить за путешествием убийцы-спермы. Один юноша в развевающейся одежде вырвался из арабского дворца. Обладатель необрезанной бороды вышел из религиозной семинарии рядом с Амритсаром. Другой юноша в широких коротких штанах робко вышел из дома представителей среднего класса в разросшийся Индостан.
Сперма поет песню вселенскому убийству.
Всякий раз стремительно мчась по страшному автобану, на котором разбилась история.
Но тогда, не имея возможности распознать тропы истории мы искали способы, которые помогли бы нам сориентироваться. В этом Амреш, являясь коренным пенджабцем, был бесценным гидом. У него было прекрасное знание страны, языка, людей. Когда мы двигались в темноте под градом противоречивой информации, он спас многих из нас от смерти пропагандой. Он был не похож ни на одного репортера, которого я видел тогда или потом. Он много и усердно работал. Если он руководил, то быстро делился своей идеей и помогал пройти остаток пути. Он отличался во всем, что касалось работы журналиста.
Пока остальные небрежно делали записи в маленьких блокнотах, он носил большую книгу, где аккуратно писал крупными буквами. В его комнате эти книги были пронумерованы и сложены в ряд, словно долгоиграющие пластинки.
Когда мы приезжали на почту вечером, пока остальные хватали телетайпы и печатали свои истории (если была эта чертова связь), он садился за шатающийся деревянный стол в затянутой паутиной передней, которая находилась в старом колониальном здании с высокой крышей и вентиляторами на потолке, в здании, расположенном вдали от трассы, и начинал составлять план. После того как мы все собирались, сплетничали или отправлялись в бар отеля, он садился у телетайпа и аккуратно передавал информацию. В большинстве наших сообщений было от пятисот до семисот слов; он никогда не писал меньше пятнадцати сотен слов. Амреш детально описывал трагедию и свою позицию. Там были такие строчки: «Одинокая девочка сидела, съежившись под деревом, по ее милому лицу текли слезы. Она думала о том, что она такое сделала, чтобы ее так жестоко лишили отца».
Амреш был репортером, чье сердце обливалось кровью при ужасных подробностях. Но никто не смеялся над ним — даже за спиной — потому что он всем помогал и отличался какой-то невинностью. Его знакомые только качали головой и сторонились его: было мало приятного во встречах с ним.