— Читай отсюда, — велел он. — Много нового. Ты можешь пропустить на пенджабском и хинди.
Как и кулинарии, он учился писать стихи с азов. Все было написано белым стихом. Каждое стихотворение аккуратно занимало одну страницу. На некоторых строчках было только одно слово. Пунктуация появлялась только в конце каждого стихотворения — точка, вопрос или восклицание. Он написал примерно пятьдесят новых стихотворений с тех пор, как я был здесь последний раз, несколько месяцев назад. К счастью, многие были на хинди и пенджабском языке. Остальные я мог пробежать одним взглядом. Самым часто встречаемым словом было «любовь»; потом «сердце», «луна», «кровь», «сумерки», «цветы», «капли росы» и «золотое солнце». У некоторых были длинные названия, вроде «Снежного стихотворения» на потолке. Одно из них называлось «Сердце влюбленного хранится в полях, у текущей реки».
Когда прошло достаточно времени, я закрыл журнал. На обложке было написано: «Амреш Шарма. Стихи и Музыка. Том четвертый».
— Ты зря время не терял. Мне понравилось одно, в котором ты сравниваешь свою любимую с АК-47, который плюется огнем в твое тело и ранит твое сердце.
Он вышел из кухни, сверкая глазами, но прежде, чем он начал спор о стихах, я сообщил, что собираюсь переехать в Дели.
— Зачем? Ты нашел работу? — спросил Амреш.
— Нет, не нашел, — сказал я, — но я собираюсь поискать.
— Почему ты хочешь переехать в Дели? — поинтересовался он.
Теперь его глаза больше не сверкали. Он выглядел обеспокоенным.
— Мне нужна работа. Мне нужно вернуться на работу. Мне нужны деньги, — сказал я.
— Но почему Дели? Почему ты хочешь переехать из Чандигарха в Дели?
— Просто так. Чтобы двигаться дальше, — ответил я.
— Но, босс, ты можешь все это делать и здесь. В этом городе есть все.
Я посмотрел вверх, увидел над дверью кухни надпись черными буквами и внезапно почувствовал усталость. Я хотел поехать домой. Мне не хотелось больше с ним разговаривать. Я не знал, зачем я приехал сюда. Он был хорошим парнем, но у него было полно глупых представлений. Его доброта с наивными глазами действовала словно яд. Она была слепа, когда дело касалось проблем этого мира.
Тем утром, убивая время в поисках собственного места, я не мог себе представить, как странно все для него закончится. Десять лет спустя я узнал, случайно встретившись с общим знакомым, что он умер, повесившись на вентиляторе в той же исписанной каракулями комнате. Не было предсмертной записки, никто не знал причины его самоубийства.
Непереносимый груз морали.
— Мне надо идти. Мне нужно закончить работу, которую мне поручила Физз, — сказал я.