— Вы бы еще спросили кто!
— Ну, это как раз просто. Стоит лишь понять, кому это было выгодно.
— Это не ко мне.
— Я понимаю. Спасибо.
Солнце тонуло в перьях облаков, было ветрено. Столичное шоссе гудело нескончаемым транспортным потоком, состоявшим в основном из иномарок. Евгению показалось, будто он находится сейчас не в России и не на Западе, а между двумя мирами, в полосе отчуждения. Три чашки черного кофе, выпитые с утра, заставляли сердце стучать чаще обычного, создавая иллюзию беспокойства.
Евгений перешел через улицу и не спеша направился вдоль газона, отделявшего тротуар от городского сквера. Перед глазами у него все еще стоял «диск-жокей» Полянский. Ложь, казалось, исходила из самой натуры этого человека, за каждым его словом чувствовалась неприязнь к Павлу. «Честный и неподкупный» Козлов в его характеристике представал карьеристом, способным переступить через труп родной матери. На вопросы «диск-жокей» отвечал с очевидной тенденциозностью: губернатор — прогрессивный хозяйственник, этакий Давид-строитель; главный редактор Шпагин — талантливый, что выражается в «тонком ощущении читательских потребностей»… Во всем так и сквозило: хороший парень был Паша Козлов (de mortuis aut bene, aut nihil[2]), но все хорошее в нем — благодаря покровителю. Не стало Зырянова — не стало и Паши, не ужился по причине своего необузданного нигилизма и тяги к сенсациям.
Евгений дошел до детской площадки посреди сквера, сел на скрипучие качели («Скверные качели», — скаламбурил походя), мысленно продолжая анализировать беседу с Полянским.
Если верить «диск-жокею», у него была папка с ксерокопиями статей Козлова. Зачем он собирал их и хранил у себя? Положим, папку презентовал Полянскому сам Козлов (что весьма сомнительно: человеку Шпагина, с которым у него «не сложились отношения с самого начала»?). Мать Козлова эту папку взяла — у нее что, статей сына не было? Она ими не интересовалась или в папке было что-то из неопубликованных материалов? О происхождении этих ксерокопий стоило, конечно, спросить у самого «диск-жокея», но Евгений и без того насторожил его, учинив допрос. А потому все, что можно (и нужно) было узнать из других источников, оставил до выяснения. Больше всего его заинтересовала статья «о ходе приватизации», так напугавшая Шпагина. «Не она ли стала причиной Пашиной смерти? Была ли она в той папке? — размышлял Евгений, поскрипывая качелями. — Подсунул ли Полянский папку с какой-то целью или попросту решил избавиться от нее?» Он достал блокнот, нашел чистую страничку и записал: