Меня восхищала та жадность, с которой Мария набрасывалась на учебу. Она читала днем и ночью, с восторгом пользуясь моим разрешением брать из книжных шкафов все, что ей захочется. Она читала утром на кухне за чашкой кофе. Она читала в автобусе и метро. Она читала вечером, она читала ночью в постели. Она читала даже в ванной и однажды замучила меня своими страстными извинениями, утопив в горячей воде восьмой том Чехова. Антон Павлович вполне нормально подсох на батарее, но Мария мучилась и переживала до тех пор, пока они вместе с Ману не купили мне новое собрание сочинений. Иногда она делилась со мной впечатлением от прочитанного, и я поражалась непосредственному восхищению, которое светилось в ее глазах. Мария была как ребенок, постоянно открывающий для себя что-то новое и интересное; как ребенок, бурно радовалась, никогда не пыталась притушить свои эмоции; казалось, внутри ее постоянно извергается какой-то горячий и веселый вулканчик.
Однажды я пришла из ресторана, как обычно, в третьем часу ночи и удивилась, заметив свет на кухне. Заглянув туда, я увидела Марию, сидящую с ногами на столе и испуганно озирающуюся по сторонам.
– Мария, ты чего? – озадаченно спросила я. – Тараканы, что ли, бегают? Вот наказание, морила-морила, все без толку... Ты бы тапкой их!..
– Вива Мадонна... – шепотом сказала Мария. – Хорошо, что ты пришла! Я очень боюсь...
– ???
Мария привстала, и оказалось, что она сидит на толстой книге Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки». Дрожа и вращая глазами, Мария поведала мне о том, как, отправив спать ребят, села на кухне с намерением спокойно почитать. Как прочла «Вечер накануне Ивана Купала», «Страшную месть» и «Утопленницу». За «Вия» она принялась, уже сидя на столе, а закончила – поджав под себя ноги и боясь даже смотреть в пугающую темноту коридора.
Я села на стул и начала хохотать. Мария вторила мне, но как-то неуверенно, а потом смущенно созналась, что идти спать одна в свою комнату она боится, а заглянуть к ребятам – стесняется. Я вошла в положение и забрала ее к себе. Мы заснули вдвоем на моей широкой кровати, а утром дружно подскочили от оглушительного рева Ману в коридоре:
– Ондэ Мария?!!
[11]
Мария вскочила, залезла в джинсы и помчалась успокаивать грозного брата, обнаружившего, что сестра-девственница не ночевала в своей комнате. Испугавшись, что получится скандал, я поспешила одеться и тоже выйти, но к моему появлению брат и сестра уже стояли обнявшись и хохотали так, что тряслись стены.
Не меньшей страстью к учебе отличался и Жозе. Этот некрасивый, молчаливый, очень темный мулат читал не в меньших количествах и с не меньшей жадностью, чем Мария, но исключительно специальную литературу. Он учился на медицинском, но, в отличие от Ману, выбрал не хирургический, а педиатрический курс. Если Мария училась для себя и, в конце концов, ее интерес к русской литературе был всего лишь личным удовольствием, то Жозе мечтал открыть в своем городе Баии если не клинику, то по крайней мере хороший кабинет и лечить детей. Было в нем что-то от русских интеллигентов, уходивших в конце девятнадцатого века «в народ» – учить крестьянских детей и работать в сельских больницах. Обычно замкнутый и немногословный, он однажды целый вечер рассказывал мне о фавелах Баии – этих современных трущобах, полных нищеты, грязи и болезней.