– Взрослые пусть делают что хотят, – сердито говорил Жозе, от волнения то и дело сбиваясь на родной язык, так что я с трудом его понимала и угадывала смысл в основном по интонации. – Если ты здоров, если у тебя есть руки и ноги, – иди, работай, выбирайся, уходи из фавелы, живи как человек. Это очень трудно, очень тяжело, но... возможно. А дети никому не нужны. Они родятся... рождятся... рождаются как... как маленькие собачки...
– Как щенки? – догадалась я.
– Да! Бегают, как щенки, болеют, как щенки... и умирают, как щенки. Так не должно быть, так нельзя. Ни в Рио, ни в Баии, нигде. Богу наплевать.
Я согласилась, что богу наплевать, и поинтересовалась, есть ли в Баии врачи, которые лечат бедных людей. Жозе сердито ответил, что врачи лечат богатых, а бедные, если есть деньги, лучше купят еду, чем потратят их на медосмотр, а лечиться предпочитают у знахарок.
– И помогает? – профессионально поинтересовалась я.
К моему удивлению, Жозе ответил:
– Да. Но не всегда. И не всем. Есть вещи, с которыми справится только врач.
– И ты пойдешь работать в фавелы?
Жозе не успел ответить: присутствовавший тут же Мануэл заржал на всю квартиру и сказал, что в фавелах Жозе не практиковать. Во-первых, дону Аугусту, мать Жозе, хватит удар, если ее старший сын, на которого столько возложено надежд, пойдет возиться с босяками. Во-вторых, в фавелах его зарежет в первый же день местная мафия.
– Никто не тронет детского врача, – убежденно сказал Жозе.
Я посмотрела на посмеивающегося Мануэла и поняла, что он полностью согласен с другом и дразнит его просто для забавы.
Жозе учился упорно и страстно. В деканате университета ему разрешили посещать занятия других отделений как вольному слушателю, Жозе умудрялся слушать лекции по хирургии, стоматологии, неврологии и получать массу разнообразных медицинских знаний. Когда он появлялся дома поздним вечером, измотанный, голодный, но с горящими глазами и кучей книг под мышкой, я выговаривала ему, что он себя уморит. Жозе только улыбался и уверял, что врач в фавелах должен уметь все: и сверлить зубы, и удалять аппендицит, и лечить понос, и зашивать раны. Наспех ужинал, удалялся в комнату и еще часа два читал. Это был настоящий фанатик, и я махнула на него рукой.
Самым легкомысленным из всей компании был Мануэл. Однажды он сознался мне, что у него в мыслях не было ехать учиться в далекую холодную Россию и его вполне устроил бы университет Рио-де-Жанейро, где он успел проучиться два курса. Но на поездке в Россию настоял отец, да и Марию нельзя было отпускать одну. Было очевидно, что никакая учеба, никакая медицина и никакие лекции Мануэлу не нужны. Это был обычный раздолбай, какие толпами ошиваются на пляжах, автоматически пристают ко всем туристкам, бренчат на гитаре, танцуют самбу, играют в футбол и занимаются капоэйрой. В первые же дни своего пребывания в университете он познакомился с красавицей-болгаркой из Софии, Снежаной, дочерью посла, учившейся на кинематографическом отделении. Они вдвоем гуляли по Москве, и однажды в районе Новокузнецкой набережной к ним пристали бритоголовые отморозки, боровшиеся за чистоту русской нации. За русскую они, очевидно, приняли ослепительную блондинку Снежану.