Он замолчал, отложил чайную ложку, которой помешивал чай все это время, пока говорил. Отпил глоток.
— Что скажете, Викентий Яковлевич?
Решетников высыпал в вазочку сушки из кулька:
— Угощайтесь. Можете покрошить в чай, очень вкусно. У нас в Омске так пили, дед научил.
— Спасибо.
С минуту они наслаждались чаем, хрустели сушками и молчали.
— Что могло произойти?.. Где? — уточнил Решетников.
— Вы очень прозорливы. Психолог.
— Стал после сорока, — не поднимая головы, буркнул Решетников. — Правда, у Богданович обо мне сложилось прямо противоположное впечатление. Она сказала, у меня на вывеске написано, что я не психолог. Но я вас понял, Алексей Михайлович, — впервые обратился к следователю по имени-отчеству. — Я вас понял. В полном варианте ваш вопрос должен прозвучать примерно так: «Что могло произойти между вами, Решетников, и вашей клиенткой в этом офисе, что заставило ее, выйдя от вас, зайти домой за пистолетом, а потом поехать на дачу и застрелиться?» Так?.. Это вы хотели спросить?
— Не совсем.
— Совсем, совсем. Так вот, отвечаю: я ее изнасиловал. При этом выяснилось, что я был ее первым мужчиной, несмотря на многолетнее замужество. Это так ее потрясло, что она застрелилась. Устраивает?
Кокорин поперхнулся сушкой, закашлялся.
— Домой я поехал, домой, Алексей Михайлович, — продолжал Решетников. — Чему свидетелей нету. Так что вполне резонно заподозрить, будто в ее «редике» гроши корячились, и я отправился за ней в Малаховку, а там застрелил. Весьма профессионально. И пистолет она сюда приносила, чтобы мне в подтверждение своих слов показать. Тут у меня план и созрел. Более того, не за ней, а с ней я поехал. С ней. Вроде дачу осмотреть — вдруг у Богдановича там еще часть арсенала спрятана? И вот, когда мы остались одни, я ее застрелил. И бросил на кровать. И, тщательно протерев пистолет, вложил в ее остывающую руку.
Кокорин сосредоточенно пил чай, точно это было сейчас для него самым важным на свете — напиться чаю поскорей, покуда не отняли. Когда на дне остались одни чаинки, с сожалением отставил чашку, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на визави:
— Все?
— Но ведь была такая версия, а? Алексей Михайлович?
— Почему… была? Она есть.
— У вас?
— Не важно!
— Да нет, это важно. Может быть, об этом вслух не говорят, но в уме про запас держат — хороший следователь или плохой?
— А я какой?
— Одинокий. — Викентий закурил, отметив неудовольствие избалованного запахом бергамота Ко-корина, включил кондиционер. Потом выключил. Снова включил.
— Что вы нервничаете, Викентий Яковлевич?