– А я… – Мейер печально улыбнулся. – Могу ли я объяснить то, чего не понимаю сам?
Следующий вопрос Нины потряс его до глубины души:
– Ты ненавидишь мальчика?
– Святой Боже, пет! С чего ты это взяла?
– Он мог бы быть твоим… до появления Джакомо.
Лицо Мейера затуманилось.
– Это правда. Но я никогда не испытывал ненависти к ребенку.
– Ты ненавидишь меня?
– Нет. Одно время я ненавидел Джакомо и радовался, когда он умер, но недолго. Теперь я сожалею о его смерти.
– И ты поможешь его сыну?
– И тебе, если смогу. Пришли Паоло ко мне, и я попытаюсь поговорить с ним.
– Я всегда знала, что ты – хороший человек.
Нина сняла с примуса кофейник и вернулась с ним к столу. Налила две чашки, постояла, наблюдая, как Мейер пьет маленькими глотками горькую, обжигающую жидкость. Свою чашку она осушила залпом и отошла в угол комнаты, где лежали ее деревянные сандалии и стояла корзина с дневными покупками: пакетом угля, мукой, овощами.
Вновь подойдя к столу, Нина протянула Мейеру толстый сверток, перевязанный выцветшей лентой:
– Возьми. Мне это больше не нужно.
– Что в нем? – его глаза не покидали спокойного лица Нины.
– Бумаги Джакомо. Среди них и письмо, которое он написал тебе. Возможно, они помогут тебе понять его и меня. И тогда ты сможешь помочь мальчику.
Мейер взял сверток. Подержал в руках, как держал когда-то безжизненную голову Джакомо Нероне. Нахлынули воспоминания, яркие, давящие – страх, ненависть, любовь, маленькие победы, жестокие поражения. На глазах выступили слезы, узлом скрутило живот, задергался уголок рта.
Когда же Мейер поднял голову, Нины не было. Он остался наедине с душой мертвого человека, зажатой меж его дрожащих пальцев.
Нина Сандуцци шла домой в лучах весенней луны. Грубые силуэты холмов смягчались под теплыми звездами, посеребрённые лачуги приняли более пристойный вид, а ручей серой лентой стекал в долину. Стук ее деревянных сандалий по булыжнику мостовой заглушал стрекот цикад и шум бегущей воды.
Но Нина Сандуцци не замечала окружающей красоты, не слышала ночной музыки. Крестьянка, она, словно дерево, вросла корнями в землю, по которой шагала. Она здесь жила, а не любовалась холмами и луной.
Нина обращала внимание только на людей и видела красоту в лицах, руках, глазах, улыбках, слезах, детском смехе. Лето для нее означало зной и пыль под босыми ногами, зима – холод и бережный расход хвороста и угля.
Она не умела читать, но понимала, что такое покой, поскольку испытала душевную драму, и воспринимала гармонию, медленно вырастающую из противоречий жизни.
В тот вечер в душе ее царили мир и согласие. Она думала, что сбывается пророчество Джакомо Нероне, заверившего, что и после смерти он позаботится о ней и о мальчике.