— Не ходи! — Артур сжимает мою руку. Темно‑вишневые глаза умоляюще глядят в мои.
Мне очень смешно. Счастье щекочет мой живот, и меня буквально распирает от смеха.
— Я вернусь, мой сказочный принц! — говорю ему я и, выпустив его руку, открываю дверь и вхожу внутрь.
И сразу оказываюсь в темноте. Она такая плотная, что можно резать ножом. Она забивается в легкие, мешая дышать.
Я с ужасом ощупываю входную дверь, открывающуюся внутрь, и понимаю: на ней нет ручки, и я уже никогда не вернусь в тот солнечный мир, где на берегу моря остался тот, кого я люблю… или любила?… В темноте все кажется иным, слова и мысли путаются и смешиваются, как высыпанные в миску горох и чечевица. Неужели мне, как Золушке, придется разбирать их по крупинке?
Я иду. Целую вечность иду сквозь липкую тьму, чувствуя, как она пятнает мою одежду, мои мысли, мое сердце. С каждым шагом я словно растворяюсь во тьме, смешиваюсь с ней. Она смертельным ядом проникает в мою кровь и вот уже течет по моим венам.
— Ты моя. Ты всегда была моя. Ты плоть от плоти моей, — шепчет мне мгла. — Ты мое порождение и мое оружие. Мы с тобой изменим этот мир. Зачем называть светом то, что дает повисший в небе желтый шар. «Свет» и «тьма» — всего лишь слова, пустые оболочки. Хочешь, мы назовем светом меня? Мы заставим людей поверить в это. Вместе мы сможем все.
Вокруг меня была тьма. Она наполняла меня целиком, без остатка, и я подумала, что, возможно, мира за ее пределами просто не существует — он сгинул, растворился. Остались только мы вдвоем.
— Нет… — ответила я. — Да…
И открыла глаза.
Первое, что я увидела, — ненавидящий взгляд Виолы. Она больше не дразнила меня, не цеплялась ко мне, и это было нехорошим признаком. Или хорошим. Как посмотреть.
Заметив, что я тоже смотрю на нее, Виола поспешно опустила глаза. Она сидела среди остальных диких и, как ни странно, вполне вписывалась в их компанию. Она стала почти такой же, как они, и даже разжилась кожаной курткой и облегающими джинсами. Волосы грязные, на щеке — след от пальцев — засохшая кровь. Забавная. Нет, не стоит смотреть на нее. Пусть думает, что я не догадалась о том, кто виноват в том, что меня, как лисицу, гоняли по узким коридорам и лазам. Пусть расслабится. Я уже научилась ждать.
Я перевела взгляд на Ловчего. Он сидел на корточках у стены. Как всегда, один. Лицо спокойно, глаза прикрыты. Казалось, он вслушивается во что‑то внутри себя. Это одиночество и независимость начинали меня злить. Он нужен мне. Очень нужен. Без него я не справлюсь. Только прошедшей ночью мне показалось, будто между нами протянулась связь, а теперь он опять закрыт на все замки.