Специ только и оставалось, что сохранять спокойствие, как ни колотилось у него сердце.
— Мы были в саду Паччани, — продолжал маршал, — я, Перуджини и еще двое агентов его бригады. Те двое отскребали грязь с подошв о цементную подпорку для виноградных лоз, лежавшую на земле, и смеялись, что у них совсем одинаковые ботинки. В какой-то момент у самой подошвы одного из их ботинок обнаружилось основание патрона.
— Однако, — перебил Специ, заботясь, чтобы в записи осталось ясное изложение дела, — Перуджини в своей книге описывает находку совсем иначе?
— Именно! Он пишет, что патрон блеснул в луче света. Какой там луч! Ну, может, он хотел немного приукрасить находку.
Специ спросил:
— Минолити, они его подложили?
Маршал помрачнел.
— Это всего лишь предположение. Даже чуть больше, чем предположение… Я не скажу, что уверен… Я невольно думаю об этом. Это почти уверенность…
— Почти уверенность?
— Да. Потому что в свете фактов я не нахожу другого объяснения… И, я вам скажу, когда Перуджини написал, как там блеснул луч света, меня, право, мороз пробрал. Я говорю: «Главный инспектор, вы меня не уважаете. Что со мной будет, если я расскажу иначе?» Я что хочу сказать: кому из нас поверят судьи? Маршалу или главному инспектору? С определенного момента мне пришлось поддерживать его версию.
Специ чувствовал себя так, словно снимал фильм, претендующий на «Оскар». Исполнитель играл безупречно, и его легкий миланский акцент придавал сцене как раз нужный колорит. Журналист видел, что пленки хватит еще на пятнадцать минут. Приходилось торопиться.
— Артуро, они его подложили?
Минолити маялся.
— Я не могу поверить, что мои коллеги, мои друзья…
Специ не мог больше терять времени.
— Ладно, я вас понимаю. Но если на мгновенье забыть, что это ваши друзья, которых вы знаете много лет, — факты говорят о том, что патрон туда подложили?
Минолити застыл как каменный.
— Логически рассуждая, да. Я должен сказать, что его подложили. Я пришел к заключению, что некоторые улики дурно пахнут: патрон, пружина и тряпка. — Минолити продолжал говорить негромко, будто сам с собой. — Я оказался в чрезвычайно сложной ситуации… Они поставили мой телефон на прослушивание… Я боюсь… Действительно боюсь.
Специ нужно было выяснить, не говорил ли он об этом с кем-то, кто мог бы подтвердить его подозрения.
— Вы никому не рассказывали?
— Я говорил с Канессой.
Канессой звали одного из прокуроров.
— И что он ответил?
— Ничего.
Через несколько минут Минолити прощался со Специ у двери казармы.
— Марио, — попросил он, — забудьте, что я вам наговорил. Я просто выпускал пар. Я рассказал вам, потому что я вам доверяю. Но ваши коллеги… Прежде чем впустить их сюда, я приказал бы их обыскать.