Узнав, что Штубер прибыл в Управление имперской безопасности с казачьим полковником Курбатовым, первый диверсант рейха Отто Скорцени приказал выделить ему машину; «исключительно от щедрот своих», отвел ему и «диверсанту-маньчжуру» час на экскурсию по Берлину, после чего приказал немедленно добираться до Фриденталя.
— И запомните, барон, — громыхал он в телефонную трубку своим камнедробильным басом, — что каждый час, проведенный вами вне замка Фриденталя, — это время, утерянное для вас и для рейха. Поэтому я не позволю транжирить его, бездельничая по берлинским пивным.
— Мы просто-таки преисполнены ответственностью перед рейхом, — иронично заверил его Штубер.
— И почему вы привезли только этого Маньчжура? — сразу же определил он новую диверсионную кличку Курбатова.
— Я уже объяснял ситуацию в специальной радиограмме.
— Да плевать мне на ваши радиограммы, гауптштурмфюрер! Где ваш хваленый Беркут? Нет, я серьезно спрашиваю: где он до сих пор, черт возьми, шляется?! И главное, почему он до сих пор не во Фридентале?
— Очень сложный вопрос, штурмбаннфюрер.
— Это уже не вопрос, а обвинение, не имеющее никакого оправдания. Мой адъютант Родль умудрился составить на этого чертова Беркута такое досье, что, листая его, я, с одной стороны, восхищаюсь его похождениями, а с другой, начинаю понимать: вас, лично вас, Штубер, давно следует повесить вместе с этим лейтенантом. После чего половина нашего отдела диверсий спокойно может делать себе харакири.
— В последний раз я случайно столкнулся с Беркутом в Польше. Он был в мундире обер-лейтенанта и, судя по всему, пробирался к себе в Украину, после побега из эшелона военнопленных.
— Да, он умудрился совершить побег, и уже разгуливает по Польше в мундире офицера Генштаба вермахта? — как всегда, оставался Скорцени верен своей склонности к преувеличениям.
— Умудрился, что уже установлено совершенно точно.
— Прекрасная комбинация. Тому, по чьей воле этот русский диверсант оказался в банальном вагоне для военнопленных, конечно же, следует свернуть голову, — еще напористее пророкотал первый диверсант рейха, и недовольно покряхтев, Штубер осторожно повертел шеей, словно уже пытался вырваться из рук своего шефа. — Но сам факт интересен. Передайте, что мы засчитаем ему этот побег в качестве одного из элементов выживания диверсанта. И вообще, не пора ли нам ввести особый предмет — «побег из-под ареста», в ходе которого могли бы готовить наших выпускников к побегам из эшелонов, из классических тюрем и полицейских участков, и даже из-под расстрела? Напрасно вы так скептически ухмыляетесь, барон фон Штубер, — перед нами целая тюремно-диверсионная наука, пока что никем не обобщенная и не проанализированная.