За минувшие шесть дней Жан сменил виселицу на галеру. Отчаяние охватило его. Желчь снова подступила ему к горлу, и он начал ею давиться.
А потом его спутник сказал:
– Тебе надо бы водички.
Он встал, снял цепь со щиколотки и прошел дюжину шагов к бочонку с водой, установленному у мачты. Когда он вернулся, Жан выпил воды, справившись с позывами на рвоту. Потянув свою цепь, он обнаружил, что она не поддается.
– А как ты смог освободиться? – прохрипел он.
– Наш, добровольчев, не жапирают. Ну… только в некоторых портах, где велик шоблажн оштатьшя. Как будет в Валетте, ешли бы я шмог вштретитьшя шо швоей милой Панчей. Вшего на четверть чаша, учти. Может, я и штарый, но вше у меня работает.
Старик захохотал.
– Добровольцев? Ты пошел на это добровольно?
– Конечно. Дешятая чашть ждесь по доброй воле.
– Почему? – едва смог выдавить Жан.
– Штоит тебе пошидеть жа вешлом, и на что еще ты годен? Я был рабом, прештупником и швободным, я греб у мушульман и хриштиан, но даже когда я был рабом, мне не приходилошь ешть траву, как было у наш в деревне, или лежать зимой в канаве, мечтая помереть – не только от холода, но и потому, что поговорить было не ш кем. Любая жижнь хороша, ешли понял, что лучшей нет. Вот что бы я на твоем меште шделал, шынок: шмирился ш вешлом и продолжал жить.
* * *
Пока они плыли к Мальте, у Жана было достаточно времени, чтобы обдумывать этот добрый совет и усваивать корабельные правила. Он понимал, что от этого будут зависеть их с Хаконом жизни и надежда на вызволение из ада. Его беззубого соседа звали Да Коста. Он родился в Португалии, но уже двадцать лет как его родиной стали галеры, и он был рад поделиться своими опытом и знаниями. Чем дольше Жан слушал его беззубое шамканье, тем легче ему было понимать его речь. А слушать приходилось много: едва старик успел научить нового соседа матросской премудрости, как начал рассказывать о своих похождениях на море. И Джануку, молодому смуглому гребцу с внутреннего конца их скамьи, тоже нашлось о чем рассказать. Как и положено в таком возрасте, его истории в основном касались женщин. Он утверждал, что имел одновременно трех жен и жил с ними на берегу Средиземного моря в вилле, выложенной голубыми керамическими плитками. Однако когда его спрашивали о том, как же он поменял такую роскошь на тяготы весла, он только пожимал плечами и заводил очередной рассказ о благоухающих жасмином нимфах.
Но больше всего этими рассказами наслаждался Хакон. Да Косте удалось устроить так, что Хакона пересадили на одно весло с ним, Джануком и Жаном, заменив могучим скандинавом сразу двух гребцов. Да Коста сказал Корбо, что тем самым тот сможет не надрываться на порках, потому что маленький новичок управляет большим. Для Да Косты соседство с таким силачом означало возможность больше отдыхать, потому что северянин действительно греб за двоих. Временами даже казалось, что он гребет за всех, ибо, несмотря на явный ужас их положения, Хакон был счастлив снова оказаться на море и работать веслом – как много лет назад у себя на родине. Морской воздух бодрил его, тело, которое во время пресной жизни в Туре начало заплывать жирком, снова стало сильным, а стрижка, которую сделал ему Жан, срезавший длинные золотые волосы и густую бороду и оставивший одну прядь, обозначавшую статус преступника, сильно его омолодила. Поскольку Хакон был родом из страны саг и эпосов, то повествования Да Косты об опасной жизни моряка пробудили в нем дух викингов. Истории Джанука о лени, сладком шербете и обитательницах гарема вызывали совсем иные чувства. Жан улыбался, глядя, как скандинав подается вперед, словно он сидит в кресле в пропахшем дымом домике где-то у себя на родине, а не прикован к скамье на каторжном корабле по щиколотку в мерзкой жиже.