– Давай еще раз, Ленни! – предложила негритянка и, не дождавшись ответа, нырнула под драную рогожу, которую ее экономные хозяева считали одеялом.
– Погоди, давай передохнем. – Краслен приподнял край рогожи и с любопытством посмотрел, чем там занята его боевая подруга.
– Тогда расскажи что-нибудь! – потребовала из своего укрытия пролетарка.
– Что? – устало простонал Кирпичников. – Снова про Красностранию? Я тебе уже все про нее рассказал…
– Правда, что ваши газеты никогда не врут?
– Ну конечно, правда, Джесси! Что за глупые вопросы?! Дай поспать немного!
– Дома отоспишься, безработный! На тебя-то, в отличие от меня, хозяева не косятся за то, что весь день носом клюешь! Давай поднимайся! Ты сюда пришел дружбу народов укреплять или что?! – зашумела Джессика. – Вот и укрепляй ее!
Краслен спрятал голову под рогожу. Он подумал, что негритянка в ту же секунду сорвет с него одеяло и набросится. Но нет. Пару минут было совсем тихо. Потом скрипнула кровать: Джессика встала, прошла по комнате, начала с чем-то возиться. Интересно, что она там делает? Минута, еще минута. Кровать снова скрипнула. Теплое тело негритянки прижалось к Кирпичникову. Кажется, он уже не хотел спать.
– Как там дела у Джордана? – спросила неожиданно пролетарка.
Игривое настроение Краслена сразу же улетучилось. Он вылез из-под рогожи, сел рядом с Джессикой, мрачно поглядел на нее – так мрачно, как только можно смотреть на счастливую голую девушку, – и сообщил:
– Его уволили.
– Уволили?! – ужаснулась негритянка. – Боже мой, я так и знала! Опять что-то натворил?!
– Нет, просто его хозяин нашел какую-то женщину на его место. Женщинам ведь можно платить меньше, чем мужчинам.
– Мерзавка! Такие, как она, способствуют снижению зарплат и вредят всему рабочему классу! Бьюсь об заклад, она недолго там продержится!
– Можешь не биться. Уволили Джордана вчера, а сегодня на место этой особы уже приняли девчонку лет десяти. Детям ведь можно платить еще меньше, чем женщинам…
– Ужасные нравы! – вздохнула Джессика.
Краслен был у нее в гостях уже третий раз. Последние дни его все меньше тянуло думать о классовой борьбе, о возвращении на Родину, о Джонсоне, о гадкой ситуации, в которой оказался по милости Буерова… Ему вообще не хотелось думать о чем-либо. Весь сегодняшний день и половину вчерашнего Кирпичников провел в ожидании ночи, когда можно будет пробраться в самую убогую комнатку заветного особняка. Иногда – совсем редко, – когда в голову приходили мысли об опасности, о поруганном теле Вождя, о возможном рабочем суде над «предателем», Краслену казалось, что все как-то уладится само.