— Что ты собираешься делать? — обеспокоено спросил Вальтер. Я посмотрела на него: он тоже был ранен, но повязка на руке наложена кое-как, впопыхах.
— Влад сказал, что, возможно, я могу его исцелить.
— Возможно? — глаза моих спутников поползли на лоб.
— Я не понимаю, — Милана снова подошла к нам.
— Я тоже не понимаю, — призналась я, — но почему не попробовать?
Я поднесла руку к ране, остановив ее буквально в нескольких сантиметрах от повязки. Под всеобщими взглядами я чувствовала себя глупо и неуютно, но старалась не думать об этом. Ничего не происходило. Я смотрела на лицо Алекса, неподвижное застывшее в своей каменной белизне, и буквально ощущала, как исходит из него жизнь, холодом, невыносимым холодом. Даже казалось, что мои пальцы начинают замерзать, словно на морозе. Холод? Я испуганно отдернула руку. Может, мне это только показалось? Дыхание перехватило, я еще раз вгляделась в лицо Алекса: нет никаких изменений.
— Что…, - начала было Милана.
— Тихо! — шикнул на нее Дед Тиграш, видимо, заметив что-то необычное.
Я снова поднесла руку к ране. На этот раз не могло быть никаких сомнений. Холод, смертельный холод, проникающий в каждую клеточку, холод, от которого, казалось, ломит все кости. Он полз вверх по руке как неумолимая волна, захватывая, отвоевывая все больше плоти, моей плоти. Если его не остановить… Но где мне для этого найти столько тепла?
Я посмотрела на Алекса: у рыцаря едва заметно залегла упрямая морщинка между бровей. Небритый и мертвенно-бледный, этот человек….этот странный и непонятный мне человек, медленно умирал. Будет жаль, если он никогда больше не откроет глаз. Хотя "жаль", наверно, неуместное здесь слово. Мне очень нравятся зеленые глаза. Его зеленые глаза…
Холод остановился, так и не добравшись до своей цели, а затем начал стремительно сбегать с моей руки, словно с кожи осыпался иней. Все тело покрылось мурашками, пальцы начали мелко подрагивать, меня знобило. Вслед за холодом, как бы прогоняя ненавистного врага, по руке ринулось тепло. Дойдя до пальцев, оно стало накапливаться, словно собираясь в один пульсирующий, обжигающий поток. Кожа горела, у меня было такое чувство, что сейчас она оплавится и вместе с мясом слезет с ладони, оставив только гладкие белые кости. Но я упрямо не убирала руку, инстинктивно чувствуя, что где-то должен быть верхний предел этого жара, высшая точка, пройдя которую можно совершить чудо.
Наконец, когда я уже почти перестала чувствовать собственную руку, жар стал спадать, причем он не просто исчезал, а словно бы струился сквозь кожу и вливался в тело Алекса непрерывным, невидимым, но от этого не менее четко осознаваемым мной потоком. Наверно, я должна была удивиться, испугаться, или отреагировать каким-то образом, но на меня нашло лишь странное умиротворение, и я застыла, чувствуя себя неодушевленным инструментом для перекачки этого светящегося теплого потока.