— В Донной пустыне… — протянул Самоха, — далеко.
— Ну, так поскоку мы вызнали, что требовалось, пора гнездо незаконных оружейников разносить! — сделал собственный вывод Курчан. Для него здесь имелась возможность отличиться, раздолбать конкурентов, стать героем-карателем. Таких в Харькове очень уважают! — Щас по ним вдарим! Слышь, Мажуга, далеко до тудова?
— Погоди маленько, еще не время выступать, — осадил парня Игнаш. — Чуток позже надо бы, чтоб под рассвет подгадать, самое сонное время. Уговор-то помнишь?
— Какой уговор?
— Живым оттуда никто не должен уйти.
На лице Курчана возникла глуповатая ухмылка:
— Уж чего-чего, а это мы — в лучшем виде! Со всем нашим удовольствием!
Не слушая уговоров выступить попозже, кудрявый пушкарь умчался раздавать распоряжения. Тут же у костров загомонили, песня смолкла, зато раздались радостные возгласы: бой — это значит, добыча, веселуха! Среди костров заметались длинные тени, каратели побежали готовить оружие и машины к выступлению.
Игнаш привалился к горячему пропыленному капоту сендера и принялся сворачивать самокрутку. Йоля следила за ним из кабины и помалкивала, она уже заметила: если дядька закуривает, значит что-то вертит в голове, и не нужно к нему лезть. Самоха топтался рядом. Вроде, хотел что-то спросить, да не решался. Игнаш пыхтел самокруткой, вспыхивал красный огонек, вокруг шумели, сворачивая лагерь, бойцы, а Йоля вдруг отчетливо осознала, что прежняя жизнь миновала, канула, и больше не вернется. Нет больше уличной воровки, грязной и нахальной, есть девица, на которую все встречные озираются, и глядят, как на диковину какую. Тем временем Самоха наконец решился:
— Игнаш, послушай, чего скажу.
— Чего?
— Ты со мной до Корабля съезди.
— Нет резона.
— Деньги, вот тебе резон.
— Самоха, я уже срубил прилично, с Асташкой уладил, мне боле не надо. И между прочим я потратился, чтобы насчет Графа вызнать. Четыре процента посредникам, цех пушкарей мне вернет. Цена товару — полтысячи золотом и две тысячи серебром, сосчитаешь, проценты.
— А ты что, неужто не хочешь на ракетную установку поглядеть, не увидеть, из-за чего столько шума? Я ж тебя знаю, ты — человек! Ты ж не угас пока.
— И что?
— Ты такое увидишь, чего никогда не видывал. Я покажу тебе, как эта вещь работает. Это не оружие, Игнаш, это…
— Песня? — подсказал Ржавый. — Ты мне уже говорил.
— Это песня, которую раз в жизни спеть можно, понимаешь? — в голосе оружейника что- странное прорезалось, невероятное для толстого выпивохи, торгующего смертью. Даже Мажугу проняло, когда пушкарь это высказал. — Прикинь, Игнаш, если не теперь, ты никогда в жизни не увидишь, никогда! Чего бы ты ни достиг, как бы высоко ни поднялся, а этой песни тебе боле не слыхать! Вот для чего ты живешь, Игнаш?