На этом о Тришкином кафтане нынешней российской государственности — всё! Ни злости, ни бумаги не хватит. И как раз-таки на фоне этой политической обыденности удивляет, даже поражает высокий, именно литературный статус выпущенного альманаха, зависящий, слава Богу, не от транслитературных причин (издатели, средства, раскрутка), а от его непосредственного содержания. Об этом — не грех и поподробней...
“Мало весу в душе, оттого-то их ветром и носит...”
Но чтобы говорить о реальном содержании альманаха, придется вернуться к тому, с чего начинали — к трагедии российского казачества. Несмотря на всю куражливую военно-историческую послеперестроечную ярмарку (это-то в первую голову и бросилось в глаза) и примелькавшиеся на рынках и площадях шаровары с лампасами, 90-е годы XX века стали временем действительного возрождения казачества в его подлинном смысле — в смысле воинского служения Богу и Отечеству. Не митинговый, а послужной (к сожалению, гораздо менее известный) список новейшего казачества внушителен: Приднестровье, Босния, Абхазия, Москва 93-го, Чечня... Как вы понимаете, без лампасов — в обыкновенных армейских разгрузках и камуфляже.
И хотя потомки Сагайдачного и Платова оказались достойны своих прославленных предков, нигде (даже в Приднестровье и Абхазии) об окончательном успехе сопротивления говорить, увы, нельзя. То, что отстояли воины, сдают политики. И отсюда главный вывод —
нельзя говорить отдельно о “казачьей трагедии”, потому что она есть часть длящейся общерусской трагедии.
И, пожалуй, как ни у кого другого из авторов альманаха, истоки этой нашей трагедии обнажаются в лирике
Федора Черепанова —
уроженца земель Сибирского казачьего войска, тоже отдавшего в свое время дань казачьему долгу (Приднестровье), а ныне живущего в Москве и, наверное, не случайно как раз и выступившего в роли главного редактора “Братины”.
Были кони на свете... Умчались — забудь.
Ни коней и ни птиц — только жалкая малость.
Ни страны, ни семьи. Потерял и судьбу.
Что осталось? Молитва. Одна и осталась.
Но это — уже итоговое, горькое от потерь, понадобившихся для осознания. А поначалу-то — степные ветры, “ветры перемен”, многих посрывавшие со своих мест (если и не буквально, то
душой).
Вот о них-то, о
сорванцах
,
и спрашивает отца младшенький Антошка-курносик (“Стосковалась река...”), и уже не ему одному, а всем нам адресовано вещее родительское слово:
Мало весу в душе,
Оттого-то их ветром и носит,
Не отпустит никак...
И ой как немало горюшка приходится принять, чтобы “душа утяжелилась”! Чтобы уже вернувшиеся из боев отнюдь не сорванцами сыновья могли горестно заметить: