И как бы вступая в невеселую перекличку с таким недавним, но уже “былинным” казачьим временем — из нашего сегодня отвечает Веригину другой поэт альманаха, москвич
Юрий Савченко
(“Косой мышиного горошка...”):
Как в доме гостя не хватает,
Чтобы душой не одичать...
Но он же своей зрячей памятью, будто пунктиром извечных птичьих караванов, потянувшихся обратно с Юга на Север, и сшивает, казалось бы, навсегда разорванное российскими лихолетьями пространство родины (“Гусиная рапсодия”):
Серым гусем с пути не собьюсь.
Там, в широких предгорьях Алтая,
Спит в сугробах, себя прозревая,
Безначальная вечная Русь.
* * *
О прозе альманаха разговор особый. Она гораздо меньше связана с “правдой момента”. Исключение — “человеческий документ”, мытарства русской женщины, оставшейся с дочерью-инвалидом в “незалежном” Казахстане один на один со стихией распада: государственного, психологического (“переквалификация” из преподавателя музыки в уличную торговку) и в конце концов телесного (тяжелая болезнь). Комментировать чужую личную боль невозможно, но об одном сказать необходимо: все больше и больше убеждаюсь, что воистину —
начиная с первых послевоенных десятилетий XX века
(когда большая и лучшая часть мужского населения страны была уничтожена в братоубийственной Гражданской войне или полегла на полях Великой Отечественной)
и по сю пору Россия стоит исключительно благодаря русской женщине.
Поэтому, несмотря на всю “тяжесть” подобного чтения, “Записки уличной торговки”
Светланы Шуваловой
не оставляют ощущения безнадежности и уныния — этот удивительный запас прочности, воспетый еще Некрасовым, пока не растрачен. Вот как героиня “Записок...” заканчивает свое подробное повествование: “Наконец поняла — я сама, как барон Мюнхгаузен, должна вытащить себя из беды... Отказалась от обезболивающих инъекций и почти что — от снотворных. И даже духом воспрянула! Занимаюсь понемногу ремонтом квартиры, бываю на литературных вечерах, участвую в концертах с чтением своих стихов... Жизнь продолжается”. Что, слишком просто? А подлинное личное горе, оно навсегда отучает и от “красивостей”, и от “сложностей” — оно или немо, или столь же красноречиво, как бортовой самописец...
В завершение необходимо сказать еще об одном участнике альманаха — это донской прозаик
Александр Можаев.
Впервые его удивительные рассказы попались мне на страницах “Литературной России”, и что их резко отличало от необязательного потока текстов, свойственного современной литературной периодике в целом, это как раз-таки их