Чего никак нельзя было отнять у старика, за своих людей он стоял горой. Ни перед руководством Второго Периметра, ни перед всеядными журналистами не пасовал и врал красиво, искренне и продуманно, оправдывая те или иные шаги своих подчиненных. Впрочем, потом виноватых сам же лично песочил так, что мало не казалось, и свет мерк, и жить не хотелось. Усадив провинившегося в глубокое, крайне неудобное кресло, он нависал над ним всеми своими семью с лишним футами роста, затмевал широченными плечами дневной свет и оглушительным голосом перекрывал всю окружающую акустику. После таких пропесочиваний провинившийся бедолага несколько дней ходил с симптомами контузии и втягивал голову каждый раз, когда в коридоре раздавались громкие шаги босса Управления. Да, черт побери, это был Айк Моралес, личному знакомству с которым лет так пять назад невероятно завидовали все пятничные гардемарины с Аучем на прицепе. А знаком с ним тогда был только головастый сукин сын Готфрид Уоллис, он же Скальпель, он же Скальп, и нос задирал по этому поводу, как штангу колодезного журавля. А кто бы не задирал? Сегодня Моралес выступал в публичной роли отца гигантского семейства детективов, потому вряд ли собирался использовать в своей речи грозные ругательства, сальные замечания и удары кулаком-молотом по горизонтальным поверхностям. Тем не менее Стас привычно подобрался.
– Уважаемые сотрудники Управления! Коллеги! – Айк Моралес говорил спокойно, размеренно и негромко, но при первых же его словах зал замер окончательно. – За этими стенами город, который мы с вами храним. Спокойствие которого – наша задача, наша работа и наш долг. И мне не претит произносить такие громкие слова: да, долг! Это и честь, и тяжкая ноша. Это непросто, порою – почти невыносимо тяжело. Но мы все знаем, на что идем, принимая ответственность перед законом, перед людьми и своей совестью, вставая между преступником и обычным человеком. Мы знаем, что, кроме нас, этого не сделает никто. И если не мы, мир погрузится в хаос, и у хаоса будет цвет крови. А значит, мы ответственны и перед надеждой, перед верой в завтрашний день, перед самим завтрашним днем. Поэтому мне не кажется громким это слово – долг. Не может быть слишком громкой или слишком нарочитой простая констатация факта. И я горд сегодня, горд, стоя на этой трибуне, горд, стоя перед вами, моими коллегами. Потому что я знаю, что минувший год, страшный, полный испытаний, мы выстояли, мы не сломались, мы выполнили долг. Мы можем смело и без стыда смотреть в глаза людям. – Моралес замолчал на мгновение, оглядывая зал. Потом заговорил чуть тише: – Мы многих потеряли в этом уходящем году. Такие потери на моей памяти были только в послевоенные годы… Как всегда, ушли лучшие. Такова наша работа: в первую очередь мы теряем тех, кто встречает угрозу первым, тех, кто смотрит в глаза беде. Тех, кто не отступает. И, глядя на курсантов, на младших детективов, я спрашиваю себя: сможем ли мы восполнить эту утрату? Найдем ли второго Бейли, второго Полякова, второго Югиру?.. Нет, таких, как они, уже не будет. Никогда.