— Не зарекайся. Радоваться будешь, когда вернемся, — он опустил длинные пушистые ресницы.
Гучин встретил их холодом поздней осени, но другого они и не ожидали. Длинные плащи на меху спасали положение. Собольи шапки не снимали даже в карете, тем более она продувалась порывами ветра. Еще на судне они решили, что сразу отправятся в Щев, по адресу, который подсказал Беркут. За окном проплывал унылый горный пейзаж. Обжитые места, находились вдоль побережья, а также чуть восточнее. В Щеве — небольшом городке в двух шаврах от Хаббона, люди жили за счет торговли да обжига извести. Вокруг города с одной стороны простирались горы с зелеными верхушками, покрытыми дубами и густым кустарником, с другой — меловые пустыни, в которых легко увязнуть, если попадешь туда в дождь.
— А что такой кислый? — поинтересовался Корсак. — Скучаешь без Уренчи? Ничего, если успеем, я тебя в Хаббоне с такой дамой познакомлю, вмиг печали позабудешь.
— Отстань, — вяло отмахнулся Еж.
— Слушай, мало того, что ты на девушку похож, так еще и ведешь себя, как…
— Корсак! — оскалился Дафан.
— Ага, ага, какой горячий! Не знал бы, сколько людей ты за насмешки порубил, обязательно бы подумал…
— Заткнись, — Дафан успокоился также быстро, как вспыхнул.
Елиада хлебом не корми, дай позубоскалить. Ну и пусть его. Эйманов Еж не убивал. Только людей. Но как Корсак угадал, что он скучает по жене? Неужели так легко читаются его мысли?
Уренчи, которую по обычаям эйманов, едва она вошла в его дом, переименовали в Рену, Дафан встретил в одном из приокеанских племен, где женщины были тонкокостные, светловолосые и забитые. Тогда он не объяснил бы, почему обратил внимание на девушку, но теперь понимал, что виной тому были ее влюбленные глаза, следившие за чужеземцем каждый миг. А ведь любовь к мужчинам не из их племени была под запретом. Может быть, эта история закончилась бы ничем, если бы отец Уренчи не собрался поучить дочь за неподобающее, по его мнению, поведение. А девушка возьми и крикни: "Можешь убивать, он все равно сделал меня женщиной". Она солгала, но после такой дерзости ожидала ее только смерть, потому что никто бы не взял в жены Уренчи, а дома она уже стала обузой. В общем, Дафан пожалел девушку. Пришлось ее украсть и забыть дорогу в это селение, потому что ему бы никогда не простили этого поступка. Два года она жила содержанкой в Хаббоне, в доме, который он снял для нее. Пока Уренчи жила в достатке, пока никто не бил и не оскорблял ее, не заставлял тяжело работать, она превратилась в очаровательную женщину, которая уже не вздрагивала, когда любовник делал резкие движения, не стеснялась проявлять свои чувства. Дафан заметил, что, уезжая от нее, тоскует, а возвращаясь, — радуется. Это было веским основанием для женитьбы.