Теперь она знала, чей это дом.
Дмитрия Федоровича Победного, ее самой большой девичьей любви!
Который ее не узнал.
«Неужели я так изменилась? — спросила Маша у светящихся окон усадьбы. — Или не его размерчик? Дамочки старше двадцати пяти не объект его интересов? Или настолько я была ему безразлична в моем детстве, что он и не запомнил меня?»
Нет. А вот это — нет!
В то свое лето Машка сильно заболела.
У нее случилась какая-то запредельная температура. Бабушка и соседи дядя Федя и тетя Лида, родители Димы, суетились возле нее полночи. Машка видела их лица размыто, нечетко, и ей хотелось плакать, но слезы высыхали, испарялись, не излившись. И она не могла держать глаза открытыми.
А потом у нее начался бред.
Страшный! Ужасно страшный бред!
Сначала была просто чернота в ярких серебристо-голубых мерцающих звездах. Она знала, что из черноты надо выбираться — ухватиться за что-нибудь и выбираться! Но, что бы она ни брала в руки, оно стремительно истончалось до ниточки, тянущей ее в черноту.
Машка бросала нитку и шарила руками в темноте, искала торопливо прочное, большое, за что можно было схватиться, собирала в большой ком одеяло, сжимала в кулаках, но оно мгновенно растворялось, превращаясь в ниточку.
Ей было так страшно! Страшнее всякого страшного!
Ужасно! Непереносимо! И она знала, что надо спешить, очень-очень торопиться!
Она хваталась за что-то, оно мгновенно истончалось, становясь шелковой серебристой ниткой, тянущей в черноту.
Машка не успевала стряхивать с ладоней эти нитки, они сплетались в искристую серебристую паутину и тянули, тащили ее за собой. И тут чернота стала медленно крутиться, заворачиваясь в огромную трубу, ускоряясь и ускоряясь, а Машка оказалась внутри вертящейся черной трубы, по стенам которой в другом направлении крутились светящиеся звезды, а паутиновые нити окутали ее тельце и тащили в черноту.
Труба стала расширяться на другом конце, и звезды, летящие быстрее черных стен, сливались на выходе огромным раструбом в одно серебристое свечение.
И оттуда, из сверкающего раструба, ее позвал голос:
— Иди сюда-а-а...
Паутиновые нити окутали все тело, она уже не могла шевелиться и полетела туда, к серебристому выходу, на голос...
— Машка!! — услышала она за спиной.
Этот голос был очень знакомый, родной, но
еле слышный, она не могла вспомнить чей, а вспомнить надо обязательно!
«Я не могу...» — пыталась сказать она, но паутина запеленала ей рот.
— Машка! — немного громче, как будто догонял, позвал кто-то сзади.