Князь был к отроку по-прежнему ласков и одаривал своею милостью.
Роман уже реже вспоминал Федора, и сами эти воспоминания уже не отдавались в сердце острою болью, как бывало прежде. Частенько Феофан заставал Романа сидящим в уединении и внимательно рассматривающим перстень, что с некоторых пор носил он на руке. Знал Феофан, что последняя это память о Федоре, знал и то, как попал перстень к Роману. Но ничего необычного он в темном камне не прозревал, а потому столь пристальное внимание Романа к дешевой побрякушке было ему непонятно.
– Что ты пялишься в него, как молодица в зеркало? – однажды не выдержал Феофан, вновь застав отрока за столь странным занятием.
– Скажи, Феофан, не видишь ли ты чего-нибудь странного в этом перстне? – вопросом на вопрос ответил Роман.
– Что ж в нем такого? – удивился Феофан. – Красотой он не блещет, и недорогой, видать...
– Да нет, я не про то... А в камне самом ничего тебе не видится?
– Ничего... – оторопело глядя на перстень, сказал Феофан.
– А мне вот временами мнится, будто глядит на меня из сего камня нечеловеческое, злое око!
– Совсем ты, парень, рехнулся! – воскликнул Феофан. – Нет, хватит с меня этой душедерки! Жениться тебе пора! Глядишь, и очи из перстней за тобой подглядывать перестанут.
На том разговор и закончился, и более Роман никому ничего не говорил. А порассказать много чего можно было. Время от времени посещали парня странные видения.
Видел Роман молодую женщину дивной красоты, корчившуюся на полу храма, а рядом с ней человека с исстрадавшимся строгим лицом, по которому катились слезы. Женщина умирала, и человек, пав на колени, целовал ее похолодевшие уже руки.
Потом картина менялась, и Роман видел того же человека, но уже едущего на вороном жеребце по дороге. Теперь на нем были надеты монашеские ризы, и вечная скорбь светилась на его суровом лице. Дорога петляла по густому лесу, над ней низко склонялись ветви деревьев, и монаху приходилось то и дело отводить их в сторону руками. Видение было настолько ярким, что Роман даже чувствовал терпкий запах прелой листвы и осязал прохладу, царившую в вечном полумраке чащи.
Монах ехал не торопясь, изредка понукая лошаденку, и при каждом движении руки на безымянном пальце вспыхивал зловещим алым огоньком знакомый перстень с темным непрозрачным камнем.
Внезапно со всех сторон на дорогу выскакивают люди, вооруженные длинными острыми ножами, и через несколько мгновений монах уже лежит на усыпанной листвой дороге с перерезанным горлом, а главарь разбойников обыскивает его, снимает витой золотой крест, а заодно и дешевое серебряное кольцо. На этом видение прерывалось, оставляя в душе Романа гнетущую пустоту.