За спальней располагалась ванная, с сосудом для воды и отглаженными полотенцами. Вторая дверь выходила во двор, где под двумя деревьями папайи стоял маленький столик. «Все кажется весьма старомодным, — подумал Эдгар, — и весьма английским, за исключением деревьев папайи и женщины, стоявшей позади».
Он повернулся к ней.
— Эдгар наа мех. Наа мех бе ло... ло... кау дха ле? — Вопросительная интонация относилась не только к сказанному, но и к правильности его бирманского произношения. — Как вас зовут?
Женщина улыбнулась:
— Киамма наа мех Кхин Мио, — она произнесла это мягко, «м» и «и» сливались вместе, словно это была одна буква.
Эдгар Дрейк протянул ей руку, она снова улыбнулась и взяла ее в свои ладони.
На часах у него все еще было четыре. Сейчас, судя по солнцу, было на три часа больше; он свободен до тех пор, пока не станет больше на восемь часов, когда он должен будет отправиться с капитаном на обед. Кхин Мио начала греть воду для ванны, но Эдгар остановил ее.
— Я пойду... прогуляюсь, гулять. Я пойду гулять, — он изобразил шаги пальцами, и она кивнула. «Кажется, она поняла», — подумал он. Он достал шляпу из дорожного мешка и вышел через переднюю, где ему снова пришлось сесть, чтобы завязать ботинки.
Кхин Мио ждала у дверей с зонтиком от солнца. Он остановился рядом с ней, не зная, что должен сказать. Она сразу понравилась ему. Она держалась с изяществом, улыбалась и глядела прямо ему в глаза, в отличие от многих других служанок, которые чаще всего стремились незаметно ускользнуть, после того как задания были выполнены. У нее были темно-карие глаза, прятавшиеся в тени густых ресниц, а на обеих щеках нанесены яркие полосы танакха. В волосы она вплела цветок гибискуса, и когда Эдгар приблизился к ней, то почувствовал запах сладких духов, похожий на смесь ароматов корицы и кокоса. На ней была выцветшая кружевная блузка, свободно спускавшаяся до талии, и лиловая шелковая тхамейн, заложенная аккуратными складками.
К его удивлению, она пошла с ним. На улице он снова попытался произнести несколько бирманских слов по-бирмански.
— Не стоит беспокоиться обо мне, ма... тхва... ум, вы не обязаны... ммм... ма идти, — это всего лишь акт вежливости, думал он, не стоит утруждать ее заботами о себе.
Кхин Мио рассмеялась:
— Вы хорошо говорите по-бирмански. А мне сказали, что вы здесь всего две недели.
— Вы говорите по-английски?
— О, не так уж хорошо, у меня ужасный акцент.
— Нет, у вас очень приятное произношение, — в ее голосе была мягкость, которая сразу произвела на него впечатление, он звучал, почти как шепот, но глубже, как звук ветра, тихонько свистящего в горлышке стеклянной бутылки.