парней, убивших этого ниггера.
Через сорок восемь часов после смерти Компактного (в течение которых мне так и не удается дозвониться до Эрика) детективы вызывают на допрос Флако. Во время допроса Флако достает самопал, спрятанный под мошонкой на время обыска, и отдает его детективу Райделлу.
Все вроде бы сходится — все, кроме одного момента, очевидного для обитателей блока В и ускользнувшего от полиции: в тюрьме все точно знают, где чье оружие. Компактный делал самопал — тот, который уже нашли в нашей камере. В нашем блоке самопалов было всего два, и второй принадлежал Стиксу — тот самый, из которого он хотел подстрелить меня на спортплощадке.
У Флако же оружие было всего одно, и не самопал, а заточенная зубная щетка.
Я вспоминаю слова Компактного, что Флако, дескать, не справился с первым заданием. Убийство Компактного поможет ему сохранить лицо и доказать, что он достоин принадлежать к мексиканской мафии. А раз уж Флако знает, что сидеть ему в любом случае долго, он, возможно, предпочел сидеть как уважаемый человек.
Вот только как он заполучил самопал Стикса?
На следующий день меня снова приводят в убойный отдел к детективу Райделлу.
— Барий, — говорю я с порога. — И соединения сурьмы. Даже если эксперты не могут проследить связь между пулей и стволом, можно провести анализ нагара.
— Или крови, поскольку для лучшего результата самопал нужно прижать к голове жертвы. — Он подается вперед. — У меня два самопала. В одном на конце ствола нашли следы крови. По странному совпадению на этом же стволе обнаружены химические вещества, которые остаются после выстрела пулей двадцать второго калибра. То есть именно такой, какой вышибли мозги вашему сокамернику. Второй самопал был спрятан в вашей камере.
Я откидываюсь на спинку стула. У меня нет сил ответить детективу, когда он говорит, что я больше не являюсь подозреваемым в этом преступлении.
Меня снова переводят в общий режим, на этот раз на второй уровень, и селят с парнем по кличке Фундук. Фундука отличает привычка выдергивать собственные волосы и переплетать их в макраме с нитками из одеяла. Впрочем, лучше уж так: пусть Флако изолировали, черные меня защищать больше не будут, а мой статус среди белых не претерпел никаких изменений. Интересно, сколько человек может продержаться без сна; еще интереснее, сколько ночей мне понадобится, чтобы подготовить заточку.
Я перестал разговаривать, потому что больше не могу доверять привычным словам. Они далеко не так стабильны, как кажется. Возьмите, например, «освобождение»: его запросто можно перестроить в «божью воду», «свет жида» или «вену дождя». «Тюрьма Мэдисон-Стрит» становится «вытри нос, мудак» или «дураку тюрю не есть». «Делия Хопкинс» может оказаться «я ли это или кино?» или «скинь хвост с ели». А что же «Эндрю Хопкинс»? Встряхните это имя как следует и найдете «скоро хэппи-энд», «дарю обноски», «сын хоря».