Прямо из-под земли появился старичок генерал… Его мучила одышка. Генерал хлопнул Глеба по плечу, ни за что ни про что похвалил и исчез.
Появились взводный и громадный подполковник — командир роты. Они взбежали на береговой откос… исчезли. Рота кинулась за ними.
На этот раз я все отчетливо видел и все слышал, — сам не знаю, почему. Меня захлестнула злоба. Добраться бы до фрицев!
Но пока убивали нас. Невидимый свалил подполковника — как косой подсек. Выскочившие вперед три наших танка превратились в большие костры.
А мы все бежали и бежали.
У подножья пологого взгорья батальон залег. Почти все наше отделение очутилось в силосной яме. Вонь в ней была — не продохнешь, зато относительно безопасно. Разве что мина угодит. Чуть погодя в яму спрыгнул старичок генерал, за ним Очкарик. Старичок повернулся к комиссару, что-то сказал и вдруг, схватившись за грудь, упал.
Он был совершенно целый — и мертвый.
Комиссар, припав к старичку, долго к нему прислушивался. Наконец поднялся. Протер очки, потянулся за фуражкой. Но фуражку он потерял. Тогда Очкарик нерешительно погладил себя по бритой голове и сказал громко, чтобы все слышали:
— Сердце. Сработался моторчик.
Эта странная смерть подействовала на меня как стакан водки. Мне представилось, что на месте старичка генерала лежит мой папа, у которого тоже отказывает моторчик и которому нельзя бегать. Доктор, веселый еврей, сказал папе: «Главное — спокойствие, не волнуйтесь и не спешите. Опаздывайте на свой трамвай, и вы проживете не знаю даже сколько. Только обязательно опаздывайте на свой трамвай. Договорились?»
А фашисты — эти скоты и убийцы! — заставили старичка, бежать целый километр, падать, подниматься, опять бежать. Ах, сволочи! Сволочи!!!
Комиссар отвинтил от генеральской гимнастерки два ордена и медаль «XX лет РККА», снял с покойного полевую сумку, взял себе документы.
— Не паниковать, ребятишки, — сказал комиссар просительно.
Немцы ослабили огонь. Они обрушились теперь на наших соседей справа и слева. Очкарик Сказал просто:
— Пошли, что ли, ребята? И выскочил из ямы.
Мы бежали по огородам, переваливались через плетни, бежали мимо сараев, горящих стогов.
Вилька, Глеб, я и Ткачук неотступно держались рядом с комиссаром.
Из первой же хаты ударил пулемет. Кто-то вскрикнул. Пулемет продолжал свою злобную скороговорку, ему вторили короткие автоматные очереди. Я оглянулся и не поверил глазам своим: за сараем поводила тонким стволом наша «сорокапятка». Вот она брызнула огнем — пулемет сдох.
Остатки батальона рванулись к хатам. И опять я видел все, как в тумане.