– Ты не ранен, парень? – Страж положил мне руку на плечо. – Не волнуйся, закон вновь нерушим…
Через минуту я куда-то бежал… Повсюду жители что-то тащили и разбирали. Громыхало железо: новые старые стражи убирали цепи, что прежде перегораживали улицы. На здоровенной телеге, которую тащил симпатичный рыжий с белым тяжеловоз, везли груды обгорелых досок и какой-то железный хлам. Все сновали, куда-то спешили, что-то перебирали.
И все были счастливы…
Так, во всяком случае, показалось. Люди делали вид, что хаос ушел навсегда, и верили, что теперь они будут жить, вычеркнув из памяти последние несколько дней, а если и вспоминать их, то лишь проклиная и открещиваясь, не сознавая при этом, что они отказываются от самих себя.
* * *
Мы уже добрались до квартала Макса, когда из бокового переулка нам наперерез вывалилась первая банда.
Эти шестеро парней сбились в стаю в тот момент, когда почувствовали, как окончательно ослабевает Пелена. До последней минуты они лишь точили зубы – готовили оружие, цепи, все, что можно пустить в ход в предстоящей охоте. И вот их час настал, они вывалились из своей норы, вмиг опьяневшие от незнакомого воздуха, вопя, размахивая цепями.
Первый хаос я помню. Но лишь как атмосферу, как вопли, крик, как чужую боль за мутным стеклом на моей «голубятне». Хаос номер два также прокатился мимо меня. Тогда я толком и не видел, что именно несет с собой хаос, – не видел, хотя представлял (вернее, полагал, что представляю). Только теперь воочию увидел я эти глаза-бельма, эти раскрытые в крике рты, эти поднятые в замахе руки. Поднятые, чтобы убивать. Но это был чужой хаос – их хаос, а не мой. Ибо хаос – это зеркало, в которое вы глядитесь и видите отражение своей сути. И у каждого зеркало свое. Этим парням, видимо, казалось, что хаос – это грабеж и убийства.
Ребятам не повезло – в том, что они напоролись на Мэй и Антона. Я даже не успел уловить, как все произошло, – вот компашка мчится, орет, визжит, рычит, машет руками, сверкает металл – обрезки труб и ножи. И вот они валятся вниз – кто раненый, кто мертвый.
Мэй поворачивается и смотрит на нас. По ее щеке стекает кровь. Чужая.
Я опускаю назад в карман комок белых кружев, так и не успев пустить своих червей в ход.
– Зачем? – спрашивает Ада. – Зачем было их убивать?
Ей никто не отвечает. Кровь растекается меж булыжниками мостовой. Я стараюсь не смотреть на лежащих. Но все же смотрю. Все мертвы.
Мы двигаемся дальше. Нам никто не мешает. Торговцы, из тех, кто до последнего не верил, что закон падет, второпях закрывают ставнями окна. Одну лавку уже грабят – без крови и смертоубийства, просто, подобно муравьям, поедающим мертвую тушку, растаскивают все: бутылки в первую очередь, потом остальное: мешки с мукой и крупой, копченья, соленья и в придачу уже детали самой лавки. Какой-то шустрый мужичок волочит украденный кассовый аппарат. Хозяин не вмешивается, он сидит у входа и смотрит остановившимся взглядом на грабителей. Возможно, уже после заката, осознав гибель своего дела, он сам, вооружившись цепью и ножом, примкнет к какой-нибудь банде.