Засмотревшись на эту сцену, я натыкаюсь на цепь, натянутую поперек улицы, и едва не падаю. Ада успевает подхватить меня под локоть и поддержать.
Поражаюсь в который раз: откуда берутся эти цепи, если натягивают их только в дни хаоса – то есть раз в пятнадцать-двадцать лет. Бывает, разумеется, и чаще. Но все равно – получается, их хранят годами, чтобы использовать всего несколько дней. Чтобы замкнуть в ловушке добычу, чтобы упиться грабежом как можно дольше…
Меня всегда удивляло, как после долгих лет спокойствия и послушания люди с легкостью хватаются за обрезки труб и ножи. Как будто их добропорядочность была чем-то вроде одежды, которую так легко сбросить, а потом снова надеть, не замечая кровавых пятен на обшлагах и подоле. Преступники и жертвы забывают о случившемся одинаково легко.
Но почему никто не пробовал в эти дни заняться чем-то иным? Или кто-то все же пробовал?
– Пятнадцать лет назад, – сказала Ада, – когда отец ушел искать Кайла, он оставил дверь открытой, только натянул покров из синевы. Я помню, как мы с мамой сидели в гостиной, дверь в прихожую была распахнута, и в свете лампы мы видели, как колебалось полотнище синевы на двери, вспухая под ударами чьих-то кулаков и ног. Часами полотнище гудело как барабан под ударами. Устав биться в открытую дверь, одна банда уходила, но тут же приходила другая. Потом третья… И так полотнище держалось почти сутки, пока отец не вернулся и не принес тело Кайла.
– Никто не умел создать автономную защиту из синевы подобной прочности, – заметил я. – Даже Леонардо.
– Но отец смог.
Я не стал возражать. Но был уверен, что там была не только синева. Допустим, если прошить моими кружевами мой же покров из синьки, он простоит даже дольше суток. И разрушить его – причем мгновенно – могу только я.
Возможно, Граф сделал нечто подобное. Но что именно – не сказал никому. Разве что… остались записи в его архиве.
– Ты нашла объяснение в бумагах отца? – закинул я удочку.
– Хочешь купить меня задешево? – усмехнулась Ада.
– Тогда зачем ты мне об этом рассказала?
– Чтобы немного тебя помучить.
* * *
Наш спор прекратился – просто потому, что мы стали карабкаться по узкой улочке к дому Макса. Переулок был пустынен, ставни закрыты. Наивные… Впрочем, кое-где это может сработать. Если домики бедные, семьи многолюдные, туда вряд ли сунутся в первые дни. Есть шанс, что новый магистр быстро захватит башню, и новые законы вступят в силу, тогда большинство домов уцелеет.
Дверь Максова дома была открыта, на пороге стоял поэт. Волосы его торчали дыбом, глаза блуждали. Один глаз был подбит, а на лбу вспухала здоровенная шишка. Интересно, кто его так разукрасил? Неужели на Максову нору напали?! Или ребята так классно поболели за своих кумиров!