«Мертвая Дженнифер» вовсе не мертвая. Вашу мать, она никуда и не пропадала!.. Потому Энсон и не хотел рассказывать про ее отца: не мог он толком справиться с ролью и мучился отнюдь не нарушением честного слова, данного мертвецу.
Дженнифер Бонжур сидела в соседней комнате.
Солнце жарко светило в занавеску, дым от сигареты извилистой нитью полз к потолку. Мне сдавило горло — будто я висел на этой нити, притянутый к потолку собственной тупостью и беспомощностью.
А затем — щелк! — все стало на места.
Все целиком: и пальцы, и «третьи», и газеты. Даже гребаная Си-эн-эн.
И Молли, само собою.
Лежа в постели с простыней на причинном месте, я захохотал. Долго хохотал, от души. Смеялся над своей глупостью, над влюбчивостью, над наивностью, меня, циника, подстерегшей.
Смеялся над отчаянием, уже разлившимся в крови.
Иногда мистер Апостол Мэннинг на удивление слаб. У него, как и у прочих, есть свои кнопочки, уязвимые места. И на них время от времени давят женщины, неудачи и скверные новости.
Щелкают эти кнопочки, как у прочих людей, — да вот отдача бывает куда громче.
Так что у мистера Мэннинга на этот случай небольшой запасец в обивке сиденья. Совсем ничего: трубочка курительная да комочек фольги, а в ней — пара кристалликов.
Смотрите на мистера сыщика: забился в угол кровати, будто маленький мальчик, дрожащий пальчик щелкнул зажигалкой. Вдохнул глубоко.
Готово.
— Иди оно лесом, — говорит себе, ухмыляясь и откидываясь на подушку.
И матрас уже мягким кажется.
— Иди оно лесом, — думает, улыбаясь насмешливо и презрительно, смеясь над собой.
Вспомните Шерлока Холмса — он этим дерьмом ширялся в вену.
Некоторое время я сидел, испытывая наслаждение и вселенскую благодарность, трансцендентную и необъятную. Будто родился заново — пусть даже по родовым путям меня провела крупица нечистой химии. Про дурь много врут. Худшее вранье: дескать, в самом кайфе есть привкус грязцы, отравы, словно гнилостный запашок у жареного бекона. Нет. Допамин есть допамин, пусть даже мозги и забыли, как его усваивать. Удовольствие — всегда удовольствие.
Я смотрел на отражение горящего угля на телеэкране. Смешно — выпуклый, пучеглазый человечек сидит, забившись в угол кровати. Вид на комнату, как через рыбий глаз.
Реальность часто сама себя повторяет. Однообразно донельзя.
Я не помню, как в моих руках оказался пульт. Уже говорил: я временами рассеян. Прощелкал крестный путь сквозь разноцветную сумятицу каналов — реклама суперполотенец, памятные монеты с профилем Обамы, внедорожники — и, наконец, вот она, сущая злоба дня, мясистая и весомая, как сама Си-эн-эн: