Я нашел слово, обозначающее мою жену.
Непокорная.
В сумерках я снял Эбби с дерева. Она взглянула на холст.
— Долго же ты возился…
— Прости. Моя натурщица не желала сидеть смирно.
Она снова повязала голову платком.
— Ничего себе. А я думала, тебе нравится видеть меня обнаженной.
— Да.
Эбби дышала сипло, с трудом. Я усадил ее на свое место. Она смотрела на себя, касаясь пальцем каждого мазка, каждой тени. Потом Эбби кивнула.
— Даже Рембрандт…
Глаза у нее закатились. Она с трудом улыбнулась, борясь с болью.
— От одного до десяти? — спросил я.
Эбби опустила веки и привалилась ко мне. По реке защелкал дождь.
10 июня, в сумерках
Эбби лежала навзничь, ее живот резко поднимался и опускался. Она измучилась. Лицо у нее было белым как мел, глазные яблоки двигались под веками. Боб сидел со стаканом в одной руке и бутылкой текилы в другой. Я смотрел на реку.
Боб вздохнул:
— Ты, конечно, ничего мне не должен и имеешь полное право молчать… но как вы здесь оказались?
Я начал с самого начала и рассказал ему все. О драке в парке. О Розалии. О том, как я попросил у сенатора позволения на брак. Как мы поженились тайком. Как купили дом в Чарлстоне. Как путешествовали целый год. Как я впервые обнаружил опухоль, как мы жили последние четыре года. Подробно. Операции, лечение, надежды и открытия. Наконец я рассказал ему про Хизер.
Пока я говорил, за окном бушевала «Энни». Ослабев, она превратилась в тропический шторм, но каждые несколько минут мы слышали порыв ветра, а потом приглушенный треск — ломалась очередная сосна. Река вздулась, и по ней плыл всякий мусор.
Глядя в окно, я негромко говорил:
— Мы выросли на реке и вешали веревочные качели на каждой излучине. Качаться и лазить было частью нашего детства. В километре от трейлеров, в лесу, стояла бумажная фабрика, которая сливала свои отходы в пруд. После сильных дождей пруд переполнялся, и сточные воды текли в бетонные цистерны, а оттуда — в реку. Цистерны предотвращали эрозию берега. Чтобы дети вроде меня в них не залезали, люки закрыли металлическими решетками. Но искушение было слишком сильным. Я был астматиком и потому довольно маленьким для своего возраста, поэтому я привязал веревку к решетке, пролез в дыру и начал раскачиваться, как Тарзан. Было очень весело, а потом я сорвался и упал. Вода доходила мне до груди. Я нащупал дно и потянулся за веревкой. Глубина цистерны была примерно два с половиной метра, и мне не хватало полметра, чтобы дотянуться. К счастью, вода в ней не застаивалась, поэтому я не чувствовал себя Индианой Джонсом в яме со змеями. Но я ничего не мог поделать — только стоять и дрожать. Вдобавок у меня не было с собой ингалятора. От страха легкие сжались и закружилась голова. Если бы я потерял сознание, то упал бы в воду и утонул. Я стоял там несколько часов, думая только об одном. О следующем вздохе. Потом на фабрике раздался свисток — это был конец смены. Сточные воды хлынули в пруд, а оттуда — в цистерну. За пару минут вода поднялась достаточно высоко, чтобы я мог всплыть. Я схватился за веревку, подтянулся и вылез. Но даже мое тогдашнее ощущение беспомощности не сравнится с теми чувствами, какие я испытывал, когда сидел в больнице и наблюдал за тем, как мою бледную, исхудавшую, облысевшую, больную жену накачивают ядом.