— Теперь конец всем надеждам на восстановление монархии. — Отчасти Мадлен была рада этому: если бы возникла новая оппозиция, Люк непременно примкнул бы к ней.
— Ничего не закончилось, — ответил он со спокойной решимостью. — Те из нас, кто обещал поддержку Людовику, теперь выступят за его сына.
— Значит, вы снова будете сражаться? Он упрямо выпятил вперед подбородок.
— Надеюсь!.. Наши революционеры уже преступили все границы…
— О, Люк!.. — Мадлен была искренне расстроена.
— Не волнуйся, Мади, — сказал он потеплевшим голосом, — бои не дойдут до этих мест…
— Я боюсь не за себя, — резко ответила она.
— Значит, за меня? — Не дождавшись ответа, он продолжал: — Ты так никогда и не согласишься признать, что чувствуешь ко мне?
— Люк, я…
Он захватил рот Мадлен своими теплыми, жаждущими губами и целовал ее до тех пор, пока у нее не закружилась голова. И еще она почувствовала, что у нее начинают подкашиваться ноги. Но тут Люк еще теснее прижал ее к себе.
— О, Мади! — простонал он. — Если ли бы вы только знали, как нужны мне.
«Нужны мне» не значит «Люблю вас», но сейчас, в его объятиях, и первое показалось ей достаточным.
— Вы пойдете за меня, Мади? — спросил он снова, и на этот раз она могла дать только один ответ:
— Да.
На следующей неделе Люк получил еще одну печальную весть. Арман Тюфен, маркиз де ла Рюэри, скончался в замке своего друга в северной Бретани. Провал предприятия и последовавшие лишения подействовали на него так же, как и на Люка, но маркиз не сумел справиться со столь жестоким испытанием. Республиканские солдаты обнаружили еще теплое тело, обезглавили его и выставили голову на пике у ворот замка.
Люк встретил новость с каменным лицом.
— Арман был достойным человеком, — только и было сказано.
Он никак не показал своего горя, однако Мадлен знала, что чувствует Люк себя ужасно. Он не стал бы плакать в открытую: воспитание не позволяло ему подобного проявления слабости, зато ей ничто не помешало убежать в свою комнату и плакать за него.
Родственники Мадлен восприняли сообщение о предполагаемом ее замужестве довольно неоднозначно. Люку пришлось официально испрашивать у Лемуа-старшего разрешения на брак, хотя сам старик считал это уже fait accompli[19]. Они с женой любили Люка и даже восхищались им, но не могли не испытывать сомнений относительно последствий такого неравного брака.
Свадьбу решили справлять с соблюдением всего обряда. Правда, здесь возникали кое-какие трудности, которые следовало обойти. Поскольку приходский священник присягнул светской власти, то для совершения церемонии он не подходил. Если бы он обвенчал Мадлен, в глазах церкви это не было бы настоящим браком. И все же проблему можно было решить. Священник, служивший рождественскую мессу, по-прежнему скрывался в их краях, и тетушка была уверена, что сможет договориться с ним о совершении обряда. К сожалению, ради сохранения тайны свадьбу планировали проводить при малом стечении народа. Это вполне устраивало Люка, не имевшего здесь друзей, которых он хотел бы пригласить, а также заинтересованного в неразглашении своего имени. Мадлен понимала это, и все же не могла избавиться от мысли, что он стыдится ее.