Говорил он много и нервно, лицо у него посерело от усталости. С нежностью коснулся он щеки уснувшей невесты.
— Только бы мне уберечь Соланж.
— Вы оба так молоды.
— Мне двадцать два, Соланж двадцать.
— До чего же ей, бедняжке, неудобно, — неожиданно сказал Шарль Ланжеле с такой растроганностью, какой в жизни в себе не подозревал, голос его стал слаще меда, а сердце громко и торопливо забилось. — А почему бы вам обоим не растянуться где-нибудь на травке, чуть подальше отсюда?
— А машина?
— Я пригляжу за вашей машиной, не беспокойтесь, — пообещал Шарли с приглушенным нервным смешком.
Молодой человек колебался.
— Мы собирались уехать как можно раньше. А я очень крепко сплю.
— Я разбужу вас. В котором часу вы хотите выехать? Смотрите, сейчас без малого полночь. Я подниму вас в четыре часа.
— Вы слишком добры, сударь.
— Не слишком, но в двадцать два года я тоже был влюблен…
Молодой человек смущенно улыбнулся.
— Мы должны были пожениться четырнадцатого июня, — повторил он.
— Да, конечно, мы живем в ужасные времена… Но уверяю вас, нет никакого смысла проводить ночь, скукожившись у руля. Смотрите, ваша невеста совсем сжалась. Есть у вас одеяло?
— У Соланж есть просторный дорожный плащ.
— Как хорошо на травке! Если бы не мой застарелый ревматизм… Хорошо, когда тебе двадцать лет!
— Двадцать два, — поправил его жених.
— Вы еще увидите лучше времена, кому, как не вам, справиться со всеми трудностями! А вот старый больной человек, вроде меня… — Ланжеле прикрыл глаза, как мурлычущий кот. Потом протянул руку, показывая на лужайку, едва видную из-за деревьев, освещенных луной. — Как же там хорошо… Обо всем позабудешь… — Он подождал, потом уронил тихонько: — Слышите соловья?
Соловей щелкал и клокотал, усевшись на самую высокую ветку, не обращая внимания на возню и крики беженцев, на костры, которые они развели, спасаясь от сырости. Соловей пел, и по соседству ему откликались другие. Молодой человек слушал пение соловья, низко опустив голову, нежно поглаживая по плечу свою невесту. Потом он что-то шепнул ей на ухо. Она открыла глаза. Он что-то говорил ей, все горячее, все торопливее. Шарли отвернулся. Однако кое-что доносилось и до него: «Этот господин пообещал посторожить машину… Вы не любите меня, Соланж, нет, вы меня не любите… А почему тогда вы…»
Шарли громко зевнул и сказал вполголоса с нарочитой непринужденностью скверного актера:
— А не вздремнуть ли мне немного?
Соланж больше не колебалась. Ее отказы потонули в торопливых поцелуях; смеясь легким возбужденным смехом, она говорила:
— Видела бы меня мама! Боб! Вы ужасный человек! А вы меня потом не упрекнете, Боб?