— Кто первый возьмет, тому и награда, ребята!
Он не увидел, кому досталась награда. Единственная пуля, прилетевшая неизвестно откуда, попала точно в сердце, благо стоял князь в коротком сюртуке нараспашку, да еще с трубкой в руке на отлете. Идеальная мишень…
А на следующее утро примчался императорский курьер с письмом, в котором Екатерина Павловна сообщала своему пока еще необъявленному жениху, что вдовствующая императрица наконец согласилась на их брак, и можно начинать приготовления к свадебным торжествам.
Никто не мог понять, почему вдовствующая императрица дала согласие. Никто, кроме Марии Алединской, которая шепнула своей воспитаннице незадолго до этого:
— Намекните маменьке, что вы знаете, кто убил вашего отца.
— Об этом все знают, только молчат, — пожала плечами Като. — Виновные давно высланы. Только несчастный, ни в чем неповинный Александр страдает.
— И все-таки скажите эту фразу.
На следующий день раскрасневшаяся, ликующая Като влетела в свои комнаты и бросилась на шею Мари:
— Она согласилась, Мари! Она ничего не сказала, только побледнела, поджала губы и… дала согласие. Это чудо!
— Молите Господа, чтобы он продлил свою милость, — только и ответила Мари.
Вот после этого разговора, три дня спустя и был послан курьер к князю Долгорукому. И тот же курьер через несколько часов повез в Петербург страшную весть о том, что князь Михаил Долгорукий «пал смертью храбрых на поле боя за царя и отечество».
— Я уйду в монастырь, — рыдала Като, припав к коленям матери. — Я приму большой постриг, все равно моя жизнь кончена. Я больше никогда никого не полюблю…
Мария Федоровна гладила дочь по голове, но молчала, а по губам ее то и дело проскальзывала странная усмешка.
А неподалеку от Зимнего Дворца в роскошном особняке на Миллионной улице враз постаревшая и почерневшая от горя «ночная княгиня» безмолвно оплакивала свое несостоявшееся счастье, свою погубленную любовь и окончательно разбитую жизнь.
И это не было преувеличением. Ибо даже самые злые языки Петербурга не могли не отметить безупречности ее поведения — как до встречи с князем Долгоруким, так и после его гибели. В нее влюблялись, ее обожали — она оставалась… не безучастной, нет, доброжелательно-снисходительной. Все могли рассчитывать на ее помощь, на ее поддержку — растопить ее сердце так никто больше и не сумел.
Современники постоянно подчеркивали, что имя княгини Голиц ыным было незапятнанным. В ее более чем сомнительном положении — не жены законного мужа и вдовы любовника, в доме которой все приемы происходят по ночам, которая друзей-мужчин предпочитает подругам, она оставалась на такой высоте, куда не доставали даже сплетни. «Никогда ни малейшей тени подозрения насчет нее, даже злословие не отменяли чистой и светлой ее свободы…»- писал позже Петр Вяземский.