«Екатерина Павловна, любимая сестра императора Александра, будь ее сердце равное ее уму, могла бы очаровать всякого и господствовать над всем, что ее окружало. Прекрасная и свежая как Геба, она умела и очаровательно улыбаться, и проникать в душу своим взором. Глаза ее искрились умом и веселостью, они вызывали на доверие и завладевали им. Естественная, одушевленная речь и здравая рассудительность, когда она не потемнялась излишними чувствами, сообщали ей своеобразную прелесть. В семействе ее обожали, и она чувствовала, что, оставаясь в России, она могла играть блестящую роль».
В этой характеристике придворная дама не могла говорить о некоторых чертах характера Екатерины Павловны с полной откровенностью. Так, она намекает, что сердце великой княжны не совсем равно ее уму, то есть не столь большое. За этим кроется весьма деликатная причина: Екатерина Павловна никогда не была близка с Елизаветой Алексеевной. Она знала о многолетней связи брата с Марией Антоновной Нарышкиной и не осуждала его.
А Елизавета Алексеевна, оскорбленная таким поведением мужа, замкнулась в своей жизни, сохраняя со всеми членами императорской семьи холодные, вежливые отношения. Так что ее фрейлина, по-видимому, была объективна, давая оценку той, которую ее госпожа, мягко говоря, недолюбливала.
Впрочем, все признавали, что Екатерина Павловна, обладая умом и красивой внешностью, обворожительно действовала на окружающих. Разностороннее образование и разнообразие интересов значительно раздвигали ее умственный горизонт, а доверие Александра I открывали ей доступ к широкой деятельности; но чрезмерное честолюбие, равно как и унаследованное от отца патологическое упрямство, как правило, мешало ей играть значительные роли.
Признавал очарование Екатерины Павловны и князь Долгорукий, который, сделав по прямому указанию императора предложение, ждал решения своей судьбы, уже фактически разрываясь между двумя женщинами. Да, он искренне любил княгиню Голицыну, но брак с императорской дочерью мог возвратить его фамилии былые блеск и величие, да и сам по себе был чрезвычайно лестен. И он ждал… сам не зная чего, и мечась между Петербургом и армией, которая тогда то и дело ввязывалась в мелкие стычки со шведами. Назвать эти стычки войной было бы явным преувеличением.
Но когда в 1808 году действительно началась шведская кампания, Михаил Долгорукий немедленно отправился в действующую армию, причем непосредственно на передовую. Современники утверждали, что сделал он это «в поисках смерти». С его фантастической храбростью и необыкновенной добротой он быстро стал любимцем не только офицеров, но и солдат. Указывая на очередной мост, который необходимо было взять, он, стоя перед солдатами, весело крикнул: