— И речи быть не может.
Я сполз с табуретки, окинул собеседника взглядом: рыжие сандалии из тонкой мягкой кожи, просторные, сливочного оттенка брюки, прикрытые ниспадавшим до колен балахоном. Ткань легкая, типично летняя, это облегчает дело. Равно как и то, что он сидит вполоборота ко мне, широко расставив ноги.
Туда, между ног, я и протянул руку — так сдавил его мошонку, что маэстро, тонко и протяжно взвыв, распахнул рот, а водянистые его глаза налились кровью.
Перипетии мирной беседы от внимания бармена не ускользнули. Бросив протирочную тряпку, он приблизился к нам и деликатно склонил к плечу обрызганную сединой голову.
— Я могу помочь? — бархатным баритоном осведомился он.
— Да. Скажите, из бара можно сделать заказ на кухню?
— Вполне.
— Что вы скажете о свежей, парной зайчатине?
— Ну… Это дело вкуса.
— Да, — кивнул я, глядя в перекошенное гримасой боли лицо маэстро, — конечно, дело вкуса. Видите ли, я в этом кое-что смыслю. По той причине, что зайчатина входит в мой рацион. Так вот, знаете, что в этой дичи самое-самое?
— Грудка?
— Нет, — мотнул я головой и напряг кулак. — Это заячьи яйца. Будьте добры, дайте тарелку. Сейчас я положу в нее пару свежайших яиц, а вы отнесете этот полуфабрикат на кухню и попросите повара отварить их.
— С удовольствием! — бармен выставил на стол тарелочку, сухая улыбка тронула его губы.
Как видно, работник барной стойки был не в восторге от маэстро, который сидит тут целыми днями и опустошает на дармовщинку его запасы дорогого виски. Иначе трудно было объяснить, почему бармен не вызвал охрану, а, напротив, с иезуитским выражением на лице наблюдал за экзекуцией.
— Ну все, все… — с трудом вытолкнул из побелевшего рта маэстро. — Надо так надо. Бери ключ, псих. Тут он, в кармане.
Я ослабил хватку, достал из нагрудного кармана его балахона ключ, подбросил на ладони и пошел к выходу из бара.
Мышиную норку освещали, тщательно прорисовывая детали обстановки, люминесцентные лампы, сплошным, приглушенно гудящим поясом охватывающие стены под самым потолком.
Она лежала на кровати, подперев щеку ладонью, и читала.
— Здравствуй, — сказал я, опускаясь на табуретку. — Твой отец… Он вернулся. И передает тебе привет.
Она вздрогнула, села на кровати, подтянула колени к груди и, плотно обхватив их руками, застыла в напряженной позе.
— Господи, — чуть слышно выдохнула она, — он же убьет меня. Если узнает… Если найдет и увидит…
— Да вряд ли найдет… Как?
— Ты его не знаешь… Найдет.
Все может быть, подумал я, на то он и следопыт.
— А почему ты здесь, если не секрет? — спросил я, вертя головой.