Эротизм этого мгновения не ускользнул от Брук. Какая-то часть ее существа отрешенно смотрела, как Дункан ласкает женщину в зеркале. Это возбуждало ее, добавляя аромат запретности.
И, несмотря на все свои усилия оставаться сдержанной, Брук не выдержала.
Она прижалась к Дункану спиной, и он тихо простонал ей на ухо ее имя. Он позволил ей расстегнуть его рубашку, ослабить ремень на поясе. Снимая с него рубашку, она осыпала влажными поцелуями его плечи. Кожа у него была теплая, с шелковистыми волосами на груди. Она поддразнивала его, гладя кончиками пальцев и лаская языком. Он тяжело дышал, все крепче сжимая ее плечи.
Брук слегка коснулась руками его спины, а затем стянула слаксы с его бедер. Он сам сбросил ботинки, а затем и все остальное.
Наступил момент, когда и она, избавившись от последней одежды, стояла перед ним обнаженная, вся дрожа, желая прикоснуться к его телу.
Она начала целовать его, и он, нежно обняв ее, потянул за собой в ванну, выключил кран, включил душ. Брук казалось, что все происходит словно во сне. Сколько раз она мысленно представляла себе Дункана стоящим под струями воды!
И вот Дункан здесь, в ее ванной, и вода текла ему на голову, на плечи, на ноги. Такой реальный, такой близкий…
Она улыбнулась. Он ладонью пригладил свои волосы и засмеялся.
— Что?
Брук почувствовала, как у нее краснеют щеки.
— Я представила, какой ты бываешь по утрам! У себя в душе…
— Я не хотел принимать душ. Хотел только увидеть тебя мокрую… Я так часто воображал себе эту картину!
Если бы он только знал! Если б только знал!..
Она до конца доиграет в эту фантазию. Ту, которой жила в течение последнего месяца, слушая шум воды у себя над головой и представляя себе обнаженного Дункана.
— Так лучше, — сказал он, заглаживая мокрые прядки ее волос за уши. — Я хотел видеть тебя такой, с мокрыми волосами, кожей…
Фраза оборвалась. Она откинулась назад, прижавшись спиной к черно-белым керамическим плиткам. Вода тонкими струйками стекала по ее плечам на грудь Дункана. Брук закрыла глаза и слушала затихающие звуки музыки, журчание воды возле уха, тревожное биение своего сердца и затрудненное дыхание Дункана.
— Дункан!
— Брук, — отозвался он, и все вокруг пропало…
Ему необходимо было дать ей поспать. И он даст. Позже. Как только наполнится ею до предела.
Чувствуя на своем плече глубокое, ровное дыхание Брук, Дункан уставился на тонкую ткань балдахина.
Он невольно задавал себе вопрос: что значит быть больше чем другом; что значит, когда о тебе заботятся?
Он не мог иметь Брук всегда, поэтому он даже не должен думать о «всегда», он возьмет ее сегодня. Возьмет ее снова и будет брать до тех пор, пока больше не сможет взять.