И вдруг просит: «Дядя Коля, помогите куда-нибудь устроиться. Не пожалеете!» «Ну что ж, — говорю. — У меня тут еще дела кое-какие, в Уссурийске. Дня на три. А ты через три дня приезжай во Владивосток, прямо ко мне, в управление. Что-нибудь придумаем».
Простился я с ним, а у самого веры нет, что приедет. Кто ж его знает, какой школой стала ему колония?
Через три дня возвращаюсь в управление — сидит в коридорчике. Ждет. Верите, дрогнуло во мне что-то! Спрашиваю как можно равнодушнее: «Приехал?» — «Приехал, дядя Коля». — «А что ж ты делать умеешь?» — «Да ничего... — И тут же с испугом добавляет: — Вы не думайте, я научусь. Я смышленый!..» «Ну ладно, — говорю, — смышленый. Заходи в кабинет, будем по телефонам звонить».
Устроил я его на завод. Потом приехал к секретарю комсомольской организации и ему, одному-единственному, все рассказал: и что за парень этот Пахарь, и какое у него прошлое. «Не дайте, — говорю, — ему снова сбиться с пути». А секретарь — парнишечка серьезный, положительный. «Не беспокойтесь, — говорит, — товарищ Шевченко, все сделаем по-комсомольски!»
И верно. Получил мой Пахарь комнату, приобрел кое-какую мебелишку, приоделся, даже мотоцикл «Планета» купил. А однажды приводит ко мне домой девушку: вот, говорит, познакомьтесь, Николай Васильевич, моя невеста. А сам глазами умоляет: ничего ей не рассказывайте, потом сам расскажу!..
Тогда, пять лет назад, в пору нашего знакомства, с преступным миром его свела водка. Он учился в ремесленном; и вот как получка, это же непременный «шик» — выпить с товарищами! А там и получки стало не хватать. А там, как водится в подобных случаях, нашелся «добрый дядя», который популярно объяснил, что от работы лошади дохнут, и что конь на четырех ногах, а спотыкается, и что деньги можно всегда иметь, было бы желание.
А там... Известно, что бывает «а там...»
И вот теперь — не хочу врать — он и выпьет с товарищами. На праздники. В домашней обстановке. И песню споет. И спляшет, — он, между прочим, лихо пляшет! Но человеческого достоинства при этом не роняет.
А вы говорите, верю ли я в возможность исправить вчерашнего преступника! Нельзя так, огульно. Преступник преступнику рознь.
И вдруг взрывается:
— Я одного людям не могу простить: слюнтяйского сердоболия! Знали бы вы, сколько и нам, и им самим, этим «сердобольным», — и им, заметьте, в первую голову! — навредила практика почти огульной выдачи преступников на поруки! Иного, бывало, выпускают на волю, а ты глядишь на него и думаешь: он же через неделю снова к нам попадет. Но что он успеет натворить за эту неделю?.. А помешать нельзя: воля общественности...