– И в результате для послеполуденного чая торта у нас нет. Стыд и позор, мистер Гейст.
– Вы это о чем?
– Посмотрите сами.
Я приподнял пластиковый колпак, «Захера» под ним не оказалось.
– Но со вчерашнего дня оставалось предостаточно.
– Скорее всего, он стянул остаток торта, когда вы отвернулись, – сказала она. – Вполне в духе моего племянника.
– Поверить не могу.
– Терпение, мистер Гейст. Старая женщина способна прожить один день и без сладкого. Так вы хотели просить меня о чем-то.
Я ее почти не слушал – пыхтел от гнева.
– Мистер Гейст.
– Прошу прощения?
– Вы что-то такое говорили пару дней назад. Однако углубляться мы в это не стали.
– А. Ну да. – И я рассказал ей о том, что мать попросила меня приехать домой, назвав это воссоединением семьи. – Я ответил, что должен сначала отпроситься у вас.
– Поезжайте, конечно. Хотя считаю необходимым отметить, что чрезмерного энтузиазма эта поездка у вас не вызывает.
– Нет.
– В таком случае, если вам хочется уклониться от нее, вы можете использовать меня в качестве отговорки.
– Вообще-то, съездить надо бы… – неуверенно произнес я.
– Ну, стало быть, решено.
– Это всего пара дней.
– Из-за меня, пожалуйста, не спешите. Я вполне способна управиться и без вас. – На лице ее появилась полуулыбка. – Вы редко говорите о вашей семье.
Я пожал плечами.
– Могу я спросить – почему?
– Ничего личного. Просто они не очень интересные люди.
– Вы слишком немногословны.
– Да нет. Просто они никогда не видели Виттгенштейна. И даже не знают, кто он такой.
– Они произвели вас на свет, мистер Гейст.
– До сих пор не понимаю, как им это удалось.
Она помолчала, ожидая, не добавлю ли я чего-то еще. Но я тоже молчал, и она сказала:
– Разумеется, ваши дела – это ваши дела.
Интонация Альмы переменилась. Возможно, моя жеманная сдержанность рассердила ее – она-то многое рассказала мне о своем прошлом. Или слова эти она произнесла от души, а то, что я услышал в ее голосе, было сочувствием. Так или иначе, пригодный для откровенностей миг миновал, и мы заговорили о вещах более для нас обоих приятных.
Эрик начал приходить за деньгами раз в неделю. Невозмутимость, с которой относилась к этому Альма, уязвляла меня настолько, что я стал, едва услышав, как он поднимается по ступеням веранды, удирать из дома через заднюю дверь. Если я не успевал убраться вовремя, то получал приглашение посидеть с ними, а это было для меня худшей из пыток. Я молчал, считая минуты, и наконец, придумав какой-нибудь предлог, уходил в свою комнату, ложился, накрывал ухо подушкой и растравливал досаду попытками подсчитать, сколько же денег она отдала ему за многие годы. Скажем, в среднем сто долларов в неделю, за… ну, выбери любое число… за пятнадцать лет… получалось около 80 тысяч – сумма попросту немыслимая, особенно если учесть, что он всего-то и делал, что руку за деньгами протягивал. Мы со служанкой, по крайней мере, отрабатывали то, что получали. Да и зачем ему столько денег, если, конечно, он не наркоман? С этим необходимо покончить, это неправильно, нехорошо – и для него, и для нее, и для кого бы то ни было еще. Но тут я одергивал себя: кто ты такой, чтобы указывать ей, как она должна тратить свои деньги, что за дерзость и даже наглость? Да, но, как человек, желающий Альме добра, я не мог сносить столь бесстыдное злоупотребление ее щедростью.